А солдат тот молодец, до прапорщика дослужился под Петькиным командованием. Вон он, ближе к концу шеренги стоит, во весь рот улыбается.

Пашка тем временем подошел ко мне. Я продолжал восседать на коне, изображая из себя статую.

— Ваше императорское величество, курсант Академии имени Петра Ласси Павел Романов прибыл по вашему приказанию. — В тишине звонкий мальчишеский голос звучал особенно звонко.

— Вольно, курсант, — я позволил себе немного расслабиться. — Иди сюда, — нагнувшись, я подхватил Пашку и закинул его к себе в седло.

Он с таким облегчением привалился спиной к моей груди, словно ища опору и зная, что вот эта — самая лучшая, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Выпрямившись, и одной рукой придерживая одновременно поводья и сына, я поднял другую руку в воинском приветствии и двинул лошадь шагом вдоль ряда пожирающих меня взглядом людей. Не только тех, кого я буду сейчас награждать, но и тех, кто столпился по периметру площади. А народу здесь собралось, мама не горюй. Как и на улочках, что к площади прилегали. Все фонарные столбы были забиты парнями, которые передавали, что в данный момент происходило на самой площади.

Проезжая мимо иностранных делегаций, я заметил, что здесь не хватает французской. У остальных же гостей, которых сюда добровольно-принудительно пригласили, были довольно кислые мины. Они в большим удовольствием не поехали бы созерцать мой триумф, но их согласия никто не спрашивал. К тому же, эти идиоты сами загнали себя в ловушку. Отчего-то они вбили себе в головы, что я честный и ведомый малый. Каково же было удивление того же Шетарди, когда, внезапно, оказалось, что этот молодой ещё Петька вполне спокойненько может ударить в спину и вообще договориться со всеми подряд, вот только не об одном и том же.

* * *

Он ворвался в мой кабинет в прямом смысле этого слова, оставив в руках у охраны несколько частей своего сюртука. Его не убили только потому, что предвидел подобную реакцию и предупредил охрану, что у человека может жёстко подгореть седалище.

— Вы обманули нас, ваше величество! — заорал Шетарди, выдергивая рукав сюртука, державшийся на паре ниток, из рук вбежавшего следом за ним гвардейца.

Я сделал знак, и гвардеец вышел из кабинета. Зато Александр Румянцев, Кристиан Ван Вен и Турок с которыми я сейчас работал, переместились таким образом, чтобы суметь вскочить, если в голову Шетарди совсем уж дурные мысли полезут. Криббе же вовсе встал возле моего кресла, даже слегка оперся на спинку, демонстративно положив руку на эфес шпаги. Но француз их не замечал. Для него мир сузился до меня одного.

— С чего вы взяли, что я вас обманул? — я смотрел на него, даже не пытаясь скрыть издевательскую усмешку.

— Вы ударили нам в спину в тот самый момент, когда англичане вырвались из этой проклятой бухты, — яростно проговорил Шетарди.

— Не мы, а испанцы, не наговаривайте на меня, — я продолжал смотреть усмехаясь. — И потом, а не то ли хотели сделать вы сами, господин посол, только ударить по нам, чтобы беспрепятственно зайти в обескровленный и лежащий перед победителями Алмазный?

В этом сражении было прекрасно всё. Когда я узнал, что задумал сделать Мордвинов и неизвестный мне тогда Вихров вместе с Саймоновым, то сгоряча чуть корабль за ними не послал, чтобы арест произвести. Но тут мне Турок принёс две бумаги: одну от испанцев, вторую ту самую записку, от французов. Я никогда не буду спрашивать, каким образом ему удалось снять копию с короткого приказа, который шел под грифом «перед прочтением сжечь». Сумел как-то, на то он и начальник Тайной канцелярии.

В записке было приказано Рене Дюге-Туэну, назначенному в этой битве адмиралом, чтобы в то время, когда англичане прорываться к отступлению, позволить потрепанному, но, скорее всего, не побеждённому до конца флоту уйти, а потом ударить остатки русского флота в спину.

Наверное, я бы после этого послал французов и, не слишком понятно, на что надеялся, но тут мой взгляд упал на письмо испанца. Король Испании натерпевшийся в своё время от англичан, при условии участия в этой заварухе Франции. Они как раз очередной Фамильный пакт вроде бы подписали.

В план был посвящён только Турок. Его проверенный и перепроверенный человек вёз зашифрованное послание, не зная, что он везёт. С небольшого корабля были сняты почти все пушки, чтобы сделать его ещё легче. Важна была только скорость.

Гонец успел передать послание Саймонову и Мордвинову. А эти старые просоленные морские волки, которые росли как моряки во времена бесконечных дворцовых переворотов и ворвавшихся в Российскую империю поистине европейских интриг. Им не нужно было трижды рассказывать, что небольшое вероломство в войне — это не предательство, а военная хитрость.

Ну а дальше было делом техники. Саймонов под видом глуховатого неумехи никак не мог распознать сигналы с флагмана французов. А до световых, какие вовсю уже не таясь использовали на моих кораблях, они пока не додумались. Ну, действительно, что там эти варвары могут придумать, которые в своей луже Балтийском море могут трепыхаться, могут придумать? Собственно, я никогда и не разубеждал никого в обратном. Французы презрительно скривились. Испанцы тоже губы поджали. Их драгоценные союзники не предупредили о замышляемом предательстве. Скорее всего, немногочисленным испанцам приготовили ту же участь, что и нам. Ну, не делиться же с ними, в конце концов. Они же с французами американским золотом не делились. Саймонову, к слову, всё же пришлось вступить в бой. Деваться было некуда. Мы потеряли восемь кораблей, совершенно невосполнимая в плане людских ресурсов потеря.