— А сам? — Петька встал вполоборота, чтобы видеть меня, и одновременно смотреть на карту.

— Мне что, по-твоему, заняться больше нечем? — я быстро глянул на него, усмехнулся и снова посмотрел на карту. — Я не могу заниматься полноценно реформами, пока идёт эта война. Пока нас пытаются обложить со всех сторон. — Не выдержав, стукнул кулаком по карте.

— Софья беременна, — выпалил Петька, а я развернулся и пристально посмотрел на него.

— Поздравляю, бродяга, — и я обнял его, похлопывая по спине. — Постой, Софья? Она приняла православие? Почему я об этом не слышал?

— Когда я был в Голландии, ей было невыносимо меня ждать, а та вера, в которой её готовили сан принять, не приносила облегчения. Вот тогда Ульрика София и решила принять православие. Она считает, что поступила правильно, потому что как только она это сделала, я почти сразу вернулся, а теперь и беременность долгожданная наступила.

— Поосторожней, так и становятся фанатиками, — я продолжал улыбаться, искренне радуясь за Петьку.

— Не бойся, государь, у Софьи к любым церковным перегибам отвращение, привитое с самого раннего детства. — Ответил абсолютно серьезный Петька. Новость о том, что он вскоре станет отцом заметно выбила его с колеи.

— Дай-то Бог, — я снова повернулся к карте. — Вот смотрю и думаю, как границы губерний половчее провести. Может быть, ты чего посоветуешь? Надо ещё и наши дальние земли учитывать.

— Ты хочешь, государь, земли в Африке отдельной губернией сделать? — спросил Петька удивленно.

— Конечно, это наша земля, и чем, если не губернией Российской империи она является? Всё должно быть перенесено от нас туда: и законы, и те учреждения, кто эти законы выполнять будет и следить за их выполнением. — Я провёл пальцем по границе моих Африканских земель. Точнее по той границе, которая мне в последнем донесении представлена. Но она могла уже измениться. Новости доходят сюда с большим опозданием, и это не прекращает меня бесить до невменяемого состояния. — Ну так что, возьмешься порядок с границами губерний навести? Одно условие: никаких делений по народностям. Это всё — Российская империя. Поэтому губернии должны включать в себя всех, а не одних и тех же.

— То есть, Казань и вокруг неё фактически принадлежит татарам…

— Правильно мыслишь, Петька, никакого кучкования. Ежели те же казанские чего-то не поймут, то Сибирь большая, каждому местечко найдётся, отдельное. — Говорил я достаточно жёстко, и Петька почти сразу проникся. — Я-немец по этносу. Но, черт бы вас всех подрал, я приехал сюда, принял православие и выучил русский язык. А ведь я, на минутку, император. Мог бы вас всех заставить приспосабливаться под мои хотелки. Так почему император смог, а какой-нибудь казанец нос воротит? Я же не заставляю православие всех принимать. Но язык у нас государственный, указом утвержденный, русский! Даже иностранные послы не имеют право мне грамоты верительные совать на своём языке прописанные.

— Что-то ты государь разошёлся, — хмыкнул Румянцев. — Я-то думал, что указ этот твой только иноземцев касается.

— Я разошёлся? — подойдя к столу, я взял челобитную, которую мне передал сегодня, пряча глаза, Бехтеев. — Вот, полюбуйся.

Петька взял бумагу и развернул её. Я наблюдал за ним, не скрывая злорадства.

— Э-э-э, — проблеял Румянцев. — Что это, государь, Пётр Фёдорович?

— Челобитная. — Честно ответил я. — От казанского, кстати, мурзы.

— Я не понимаю татарский, — и Петька осторожно, словно ядовитую змею, отложил бумагу в сторону.

— Это не татарский, Петя, это арабский. К слову, сам мурза говорит по-русски, но вот читать-писать не умеет. И когда я у него спросил, что, возможно, генерал-губернатор никак не реагирует на его жалобы, потому что тоже не знает арабский и просто не может прочитать, что уважаемый мурза ему пишет, он мне ничего не ответил. — Я бросил челобитную на стол. — А генерал-губернатор, и вообще все люди государевы не обязаны ради мурзы, проживающего в Российской империи, учить арабский язык. Тем более, что в моем указе черным по белому написано, что язык делопроизводства — русский. Я же не запрещаю, мать их за ногу, их родной язык. Общайтесь, ради всех святых, и друг с другом переписывайтесь хоть на мертвом птичьем языке, мне плевать. Но знать русский — вы обязаны. Я же его знаю, в конце концов, хотя, я немец по рождению и воспитанию.

— А зачем ты мне это, государь, говоришь? — осторожно спросил Петька.

— Хочу тебя службой наградить, в честь радости твоей великой, — я протёр лицо. — Когда закончится война, а она закончится рано или поздно, ты займешься школами. Точнее, я поручу тебе их курировать. А то, складывается у меня ощущение, что ни мои указы, ни указы деда моего Петра Великого так и не выполняются в полную силу. Нет, там, где я сам могу на коня вскочить и проверить, всё как часы работает, а вот где-нибудь в глубинке… М-да. Вот и займешься. Или предложишь достойную замену себе, на место министра образования. — Петька закивал, как петрушка. Вот теперь расшибётся, а достойную кандидатуру подберёт. Собственно, за этим я его и застращал. Самому уже сил нет что-то придумывать и изворачиваться.

— Я подберу самого лучшего кандидата, не беспокойся, государь, — заверил меня Петька. Замялся немного, а потом спросил. — Как мы на несколько фронтов биться будем, без союзников, государь?

— Ну как это без союзников. Швеция всеми руками за нас. Датский король опять же гостит у нас. Ничего, Петька, прорвемся. — Он посверлил меня недоверчивым взглядом и в который раз повернулся к карте.

Я же смотрел на два океана: Атлантический и Индийский. Основные битвы будут там, в этих океанах. Именно там решиться судьба двух империй, которые сейчас ведут войну, уже названную «Странной», чаще всего чужими руками. Как только в этих океанах всё решится, все страны, которые сейчас на низком старте сидят, кинутся в объятья победителя и как шакалы набросятся на поверженного врага, разрывая его на куски. Недолго осталось ждать. Скоро узнаем, как кто ты войдешь в историю Пётр Фёдорович, победителем, или просравшим всё на свете императором, для которого даже шелкового шарфика будет жалко.