Уже очень скоро они наткнулись на стол, наполовину упавший на подломившихся ножках. Пятеро мужиков ухватили его за крышку и рванули в сторону. Румянцев и Криббе сразу де бросились к лежащим на полу людям. Они так боялись, что опоздали. Что приняли предсмертный хрип и агонию за зов, но тут император закашлялся, и открыл глаза. Румянцев остановился, чувствуя, что сейчас сам свалится в обморок от нахлынувшего облегчения. Пётр же указал на свернувшуюся у него под боком фигурку сына, и прохрипел.

— На улицу, быстро. На воздух. — Тут только Петька заметил, что маленькая грудь Павла вздымалась, как кузнечные мехи, а сам цесаревич находится в бессознательном состоянии.

Стянув с себя сюртук, он схватил ребенка на руки, укутав, чтобы Павел не промёрз, всё-таки на улице была зима, и побежал прямиком к окну, благо этаж был первым. Криббе же принялся помогать Петру подняться. Сначала он хотел кликнуть носилки, но Петр помотал головой.

— Воздуха, мне к окну надо, — просипел он, и попробовал встать, но тут же рухнул обратно. — Нога, — простонал император, цепляясь за Гюнтера, начиная подниматься. — Я её, кажется сломал.

— Ничего, ваше величество, нога — это ерунда, главное, что жив остался, — бормотал Криббе, закидывая руку императора себе на плечо. Поддерживая его за талию, чтобы Пётр не касался больной ногой пола, он подтащил его к открытому окну, в которое выпрыгнул Румянцев с Павлом на руках, и только после этого обернулся к крестящемуся гвардейцу, который помогал им оттаскивать стол с наполовину подломившимися ножками. Гвардеец стоял и, глядя на императора крестился, не скрывая громадного облегчения, которое они все испытали, когда поняли, что император с сыном живы. — Лекаря сюда, быстро!

Сам же он поудобнее обхватил Петра, заставляя того сильнее привалиться к себе, используя его плечи как опору.

* * *

Я хватал ртом холодный воздух и никак не мог надышаться. Прямо перед окном Петька Румянцев, опустившись одним коленом в снег, тормошил Пашку, а потом набрал в горсть немного снега и принялся растирать его бледные щечки. Наконец, мой сын очнулся, пару раз глубоко вдохнул, закашлялся, и поймав полный облегчения взгляд Петьки, сморщил мордашку и заревел, обхватив Румянцева ручонками за шею. А Петька крепко прижал к себе маленькое тело и, кажется, всхлипнул, уткнувшись в светловолосую макушку.

От нахлынувшего облегчения закружилась голова, и я чуть не завалился, но Криббе надежно подпирал меня, не позволяя упасть.

Румянцев поднялся и побежал к входу во дворец, и то правильно, ещё простыть не хватало.

— Ваше величество, — ко мне подскочил Кондоиди. — Благодарение Господу, вы живы!

— У меня сломана нога, — сообщил я ему, и с помощью Гюнтера развернулся в ту сторону, где всё ещё сохранялся завал, правда не очень большой.

Похоже, что, когда нас с Пашкой вытащили, то все работы бросили. Значит, по головам посчитали, и там под завалом больше никого быть не может. Я бросил взгляд на стол. Вот в чём дело. Тяжелая махина с честью выдержала, сохранив нам с Павлом жизни, но одна ножка подломилась полностью, и он упал на один бок, ребром тяжелой крышки и сломав мне кость на ноге, которая, получается торчала из-под стола.

Кондоиди заставил меня сесть на принесенный стул, практически возле распахнуто двери, чтобы, в случае чего сразу выволочь отсюда, вместе со стулом. Штанину и сапог аккуратно разрезали, чтобы не шевелить отломки кости. Я и оглянуться не успел, как ногу замотали в лубки, стянув поврежденную кость.

— Государь, ваше величество, может быть, всё-таки носилки? Вас нужно доставить в вашу спальню…

— Нет, — я покачал головой, ещё раз оглядев полуразрушенный зал. — Опечатать это крыло. Мою семью немедленно подготовить к переезду в Ораниенбаум. Кондоиди, осмотрите Павла. Я не хочу, чтобы были пропущены какие-нибудь скрытые повреждения.

Проговорив последнее слово, я закашлялся. Хоть пыль и улеглась, но, похоже, что я сорвал голос, когда пытался докричаться до спасателей. У меня в руках оказался бокал с водой, который я залпом выпил. Горло стало саднить чуть меньше, и я сделал Криббе знак, повторить. Пока он сам бегал мне за водой, я внимательно смотрел на гвардейцев. Многие отводили глаза, когда я останавливал на них свой взгляд. Или я ничего не понимаю в людях, или…

— Кто погиб? — на этот раз голос перехватило из-за осознания, что я, скорее всего, оказался прав, задав этот непростой вопрос.

— Юсупов и Ушаков, — Криббе вернулся и протянул мне бокал. Когда я взял его, то чуть не вылил половину на пол, так сильно у меня затряслась рука.

— Господи, — прошептал я, на мгновение закрыв глаза. Если Юсупова было жаль, то Ушаков… Я чувствовал приближающийся с неотвратимостью прибоя откат, в который начали вплетаться нити скорби и ярости. — Бехтеев, отзывай Ломова. Пускай принимает Тайную канцелярию. Его первое задание — выявить всех этих тварей из партии «Новая жизнь». Я хочу видеть все имена до единого. — Дзынь! Я тупо перевёл взгляд на руку, и на осколки бокала, который я сдавил так сильно, что тот лопнул. К счастью, обошлось без новых порезов: раны на руках мне обработали и наложили толстые повязки, которые не позволили мне ещё больше ранить себя.