Даже те недели боли, которые мне пришлось пережить после усиления своего тела «ядрами», меркнут на фоне этой новой пытки. Этого экстатического кошмара… В который раз убеждаюсь, что удовольствие и боль в превосходных степенях сходятся до полной неотличимости…

Не знаю, сколько это продолжалось: может быть минуту, может быть целую вечность. Для сторонних наблюдателей, а их было вокруг предостаточно: Граф ведь не один приехал. С такими документами не солидно в одиночку ездить, у него целая свита была. Как и за мной, когда я к нему спускался, многие увязались. В первую очередь Марк и Начальник новообразованного Гарнизона Крепости Фэр. Для сторонних наблюдателей — я упал и минуту корчился на земле, скребя по земле скрюченными пальцами и бесстыдно змееподобно извиваясь у их ног. Для меня — прошла целая вечность ломающего разум, затмевающего солнце, невыносимого мучения-удовольствия.

Но всё кончается. Волны начали утихать. Им навстречу стали подниматься другие волны (хотя, как это может быть «навстречу», если и то и то поднималось и распространялось из одной точки, из центра груди, но воспринималось именно так — навстречу друг другу), волны Силы. Волны Магии. Магии Смерти.

Всем тут же стало не да наблюдения за моими… эротичными телодвижениями. Магия Смерти — не шутка. Попасть под её выброс — сдохнуть в муках.

А выброс получился не хилый. Хорошо, что хоть направить его удалось по большей части вверх, чтобы никого не задеть. Но выглядело это эффектно — я потом запись с «дрона» смотрел, даже присвистнул от впечатлений: огромный столб бледного мертвенного пламени, бьющий, словно факел ацетиленовой горелки, из меня — медленно поднимающейся с земли на ноги фигурки-точки, в небо. Огромный, это значит — огромный. То есть, ничуть не меньше, чем… ну хотя бы Александрийская Колонна.

А вставал я мрачный…

Граф де Флёр, отодвинувшийся от меня одним из первых, но постремавшийся убежать окончательно, гулко сглотнул и побледнел, глядя на моё лицо сквозь полупрозрачное пламя рвущейся на свободу Магической Силы.

Я же молчал. Горел и молчал. Молча приходил в себя.

Когда-таки смог начать связно мыслить, принялся обуздывать продолжавшийся выброс сырой неуправляемой Магии. Это, к удивлению, получилось довольно просто, и огненный столб быстро уменьшался. Пока совсем не спрятался внутри моего тела. И даже остаточного фона-загрязнения вокруг не осталось.

— Сука… — было первым словом, которое смогло сорваться с моих губ. И, словно соглашаясь со мной, в стороне вдруг послышался непонятный нарастающий треск.

Мы все в недоумении обернулись в том направлении: Крепость Империи Ран, огромная и, что уж греха таить, прекрасная, медленно-медленно начинала… покачиваться? Дрожать? Проседать?

А ещё через почти минуту прикованных к ней наших немых взглядов… рушиться.

У всех на уме крутился только один вопрос: что происходит? Почему?

И только ещё через минуту я понял. И, наверное, понял это первым из всех присутствующих, так как совсем недавно видел уже нечто подобное: Крепость разрушалась и проседала одновремено, потому, что… из-под неё выползал холм!

На губах моих сама собой появилась улыбка. Я повернулся к де Флёру, достал из сумки свой экземпляр Договора, ехидно показал-покрутил им, спрятал обратно и, молча пошагал к своей Крепости, которая, к счастью, не торопилась трещать.

— А денёк-то начинает налаживаться… — сорвалась с моих губ сама собой слегка злорадная фраза.

Глава 29

Ариб шёл по большому богато обставленному залу с высоким купольным потолком. Шаги его были мягкими и максимально тихими, но даже их звук подхватывался эхом стен этого зала. Подхватывался и многократно усиливался, не оставляя ему, «роге» сто восемьдесят третьего уровня, и шанса преодолеть эти пятьдесят метров от входа до дальней стены, где располагалась дверь в личную часть дворца Императора незамеченным. Да мало шаги: даже звук дыхания уникальной акустикой этого места превращался в шум вспархивающей крупной птицы. Что уж говорить о шуршании складок одежды и о любых её деталях, либо украшениях, способных скрипеть и позвякивать.

Уникальная акустика сочеталась ещё и с «поющими полами», каждая досочка в которых «пела» по-своему, имея уникальный, только ей одной присущий «голос». Скрип половиц был подобран, создавшим это чудо мастером, так, что человек, идущий через этот зал, не просто ими скрипел, а издавал некую мелодию, красивую и гармоничную. Уникальную для каждого человека и каждого прохода, ведь длина шага у всех людей разная, как и походка, вес, темперамент, скорость, характер. Под кем-то пол «пел» торжественно, под кем-то печально, под кем-то тревожно… Под Арибом пол скрипел мелодию последнего типа. Ариб спешил.

Однако, спеши не спеши, а этот зал пересечь необходимо — ведь это единственный путь к покоям и личному кабинету Императора. Нет другого пути. Ни тайных ходов, ни черных лестниц, ни даже окон в этой части дворца. Лишь глухие толстенные стены из камня самых твёрдых и прочных пород. А этот путь… нагружен был системами безопасности, постами, охраной и различными детекторами до предела, красноречивее любых слов говоря о паранойе Голема Яго, живущего в тех покоях, к которым этот путь вёл.

И, насколько Ариб успел уже понять, тот имел для такой паранойи основания.