— Это из-за него у нас урожай не случился!

— Во-о-о! — Доброжир, заслышав эти слова поднимает руку с вытянутым верхним пальцем. — А вы меня, голову своего в неурожае обвиняли! Я же говорил, что нет в неурожаем моей вины!

— Какой там тебя!

— Никто тебе не винил Доброжир!

— Здесь без нечистой силы не обошлось, теперь мы это понимаем.

Я наблюдаю за стремительно развивающимися событиями с широко раскрытыми глазами, малость оторопев от нового неожиданного поворота — неплохо так дреговичи все с ног на голову перевернули. Еще чуть-чуть и вовсе выяснится, что перед ними сам черт из табакерки вылез, а не перепуганный и обессиленный Мирослав, который то на ногах едва держится. И Доброжир… ну даёт — лихо и мастерски в свою пользу ситуацию разворачивает. Если селяне действительно обвиняли в неурожае своего голову (чего я признаться не знал), то у Доброжира появился крайне удачный повод съехать от вменяемой ему ответственности. Похоже, что «съезжать от ответственности» чиновники умели еще в девятом веке, это способность переходило из столетия в столетие, по-другому и не скажу. По крайней мере, в «нечистое» происхождение Мирослава голова уцепился обеими руками и теперь станет разыгрывать партию до конца. Мирослав теперь — как соломинка, за которую он хочет ухватиться.

Что сельчане — им только повод дай. Дреговичи тут же начинают набрасывать новые варианты происхождения Мирослава, перебирая вслух различных представителей нечистой силы.

— Вурдалак он! — кричит один.

— Водяной! — уверяет второй.

— Да это ведьма, зуб даю, — прилетает третье утверждение, еще более оригинальное, чем два остальных.

— Во-о-о! — Доброжир снова поднимает руку с указательным пальцем, а заодно пресекает волнения и призывая собравшихся замолчать. — Давайте ка мои дорогие селяне не будем шуметь, а у него самого все спросим! Прошу тишины!

Когда возгласы в толпе постепенно стихают, голова обращается к близнецу снова, щурясь на один глаз, смотря на Мирослава тем взглядом, с которым я успел хорошо познакомиться. Когда Доброжир смотрит так — значит уцепился, жилу почувствовал.

— Может расскажешь, кхе… Мирослав, так сказать… как тебе губы наши есть удосужилось? — спрашивает, намеренно запинаясь на имени близнеца. — Или кто тебя на это удосужил? Кто подтолкнул?

У самого Мирослава глаза навыкат от таких вот гипотез. Если он сперва голову в плечи втягивал, то теперь места себе не находит. Раньше то ему грибоедство вменяли, а тут черт пойми что вырисовывается. Я теперь и сам понимаю, что розгами и под зад ногой мой давний знакомый уже не отделается. Но Мирослав тоже «красавец» — нет бы на хер старосту послать, сказать, что никакой он не леший и не вурдалак или кого там еще ему приписывают. Так нет! Мирослав с дуру падает на колени и оправдываться начинает. Пытается зачем-то на жалость давить и пощады у Доброжира просит за то, чего не делал.

— Пощади голова! — вопит, слезы по щекам текут двумя ручейками, не остановить. — Я голодный был, чуть не умер от голода, вот глупостей и наворотил, губы ваши поедал. Да и не знал я, что они у вас последние, как мог я об этом знать…

— А что же ты губы сырыми ел? — напирает Доброжир. — Чего костер не развел, губы не пожарил?

— Да то и не развел костер, что от пламени шугается, — бурчит князь, тоже верящий в разыгрываемый спектакль.

— Но ведь рожь я вашу пальцем не трогал… — продолжает вопить Мирослав. — Мне даже неведомо, где вы ее посеяли!

— А это мы сейчас как раз проверим, тем более ты сознался, что губы у нас по лесам подъедал! — Доброжир, не скрывая удовлетворения, трет ладонями. — И по остальному тоже сознаешься, падлюка.

Голова обводит взглядом толпу собравшихся, и меня в их числе, продолжает:

— Давайте решать братья дреговичи, что с ним дальше по уму будем делать? — спрашивает.

— Не виноват я ни в чем, есть хотелось, совсем плохой был… — снова заводит шарманку Мирослав.

— У нас, напоминаю, помимо прочего свидетель есть, который обвинение подтвердит! — не дает сказать близнецу Доброжир. — Скажи князь, ел он грибы?

— Ел, — кивает князь.

— Без огня, сырыми вкушал? — развивает голова.

Князь снова кивает.

— А ржи посевы ты почему попортил? — Доброжир сверкает глазами. — Тоже есть хотелось, небось, да нечистый? Или специально нас, дреговичей, погубить собака хотел?

Мирослав молчит, видимо смекнул, что сам себя загнал в тупик воплями и оправданиями. Но теперь-то поздно, когда слова сказаны — как говориться, «слово не воробей…».

— На костёр! — снова задает направление суду брюнет с фингалом.

— Там нечистая сила быстро сознается!

— Заговорит!

Князь смотрит на голову, тот коротко кивает. Следует короткий приказ и дружинники хватают несчастного Мирослава под руки, с колен поднимают. Дреговичи из кольца уже разводят костер. Лихо так — вот ничего не было, а вот уже хвороста и бревен понатаскали…

Я понимаю, что пора вмешаться, иначе быть беде. Никто моего голоса спрашивать не собирается и вообще никакого прилюдного голосования сегодня, похоже, не намечается. Поэтому пора заканчивать этот цирк.

— Эй, аля улю гони гусей! — я выхожу вперед, размахивая руками над головой и привлекая к себе внимание дреговичей. — Погодите вы, стойте, невинного на костер отправляете!

Все замирают, на меня переключаются.

— Чего ты сказал Дрочень? — удивленно смотрит на меня голова, судя по выражению лица, не понимает, что со мной и с моим заявлением делать.

Однако едва заметным жестом останавливает княжеских дружинников, которые уже стоят с Мирославом у разгорающегося костра.

— Невинный говоришь? — сквозь зубы говорит голова. — Ты уверен, что нечистый вины за собой не имеет?