Пашка же, напротив, был испуган и сдержан, хотя обычно именно рядом с матерью фонтанировал активностью и даже каким-никакими речами.

— Возвращайся, — в конце конце попросил он хрипло и, отчаянно покраснев, скрылся в доме.

— Береги его, — попросила Юля и… обняла меня, поразив до глубины души. Мы обе шмыгнули носами и разошлись. Она нырнула в недра нечаевского внедорожника, а я нелепо помахала рукой на прощание.

Илья же, всё это время стоявший в стороне, наблюдая за нами, сделал шаг навстречу мне, но близко подходить не стал, просто сообщив:

— Ты — молодец.

И прежде чем я успела сообразить, что он хотел этим сказать, Илья дерзко подмигнул мне и последовал Юлькиному примеру, оставляя нас с Пашкой вдвоём. Но я всё же успела окликнуть его и поблагодарить, невнятно шепнув:

— Спасибо.

***

Осознание случившегося происходило постепенно: прошёл день, второй… неделя. Поначалу ощущение было таким, что Пашка просто заскочил ко мне в гости и вот-вот вернётся его мать, а я вновь вернусь к своей одинокой размеренной жизни. Но… Юлька не возвращалась. Звонила, ревела, заходилась острыми приступами кашля, переживала о том, как же она так бросила ребёнка одного, но не возвращалась. А Пашка всё ждал и ждал, и я вместе с ним, даже несмотря на регулярные отчёты Кирилла — помощника Ильи, у меня никак не получалось поверить в то, что наше соседство — это надолго. Как только нам обоим стало понятно, что в ближайшее время ждать возвращения Юли не приходится, наши отношения с мальчиком заметно усложнились.

В первые дни он вёл себя как прежде: ходил за мной хвостом по посёлку или же молча восседал на стуле в углу кабинета, иногда гоняя чаи с плюшками, испечёнными Надеждой Николаевной, пока я пыталась работать. Всё так же молчал, хоть и держался вполне дружелюбно. Но время шло, и Паша с каждым днём начинал отдаляться. Стал чаще пропадать неизвестно где, объявляясь на пороге моего дома (где мы жили) лишь по вечерам, когда я в предынфарктном состоянии готовилась бить тревогу. Попытки удержать его подле себя тоже не приводили ни к чему хорошему, он начинал откровенно… вредительствовать — ходил в грязной обуви по дому, бил посуду, отказывался от еды, ну и так далее. Даже Серафиме и той досталось — попытка запихать её посреди ночи в мою постель не прошла бесследно для мышиной психики, что уж говорить о моей.

Он горевал. Он боялся. Я осознавала это более чем отчётливо, но вот набраться терпения и не обращать на происходящее внимания у меня никак не выходило.

— Я понимаю, что ты скучаешь по маме, — после очередной выходки этого малолетнего бунтаря решила я проявить чудеса прозорливости и эмпатичности, припомнив всё, чему меня учили учебники по психологии, — и, наверное, тебе кажется, что, если ты вынудишь меня отказаться от тебя, мама скорее вернётся. Мне жаль, что тебе тяжело. Я тоже по ней… скучаю. Но она не приедет раньше того, как получит лечение. Поэтому нам нужно научиться жить вместе. И я от тебя просто так не откажусь.

Пашка посмотрел на меня волчонком, пряча выступившие на глазах слёзы, и опять умотал в неизвестном направлении, чтобы этим же вечером притащить мне жабу.

— Я бы на твоём месте спрятала куда-нибудь подальше ножи и яд, — на полном серьёзе посоветовала мне Гелька во время одного из наших периодических созвонов. — Кто знает, что в следующий раз придёт ему в голову?

— Не делай из него маньяка, — почувствовала обиду за Паху, — он всего лишь мальчик, испуганный и одинокий.

— А я о чём? Кто знает, на что они способны…

Мне казалось, что ни на что криминальное, пока однажды он чуть не спалил кухню, уронив горящую спичку на полотенце, которое вспыхнуло почти мгновенно. Благо что я стояла рядом и успела закинуть его в раковину, залив холодной водой из ведра.

— Не справляюсь, — на следующий день призналась я Янжин, придя к ним на патронаж. — Он меня не воспринимает, от слова «совсем».

— Ну что ты! — озабоченно всплеснула она руками. — Он просто тебя испытывает. С детьми такое бывает приблизительно… раз двадцать на дню.

— Я с ним уже разговаривала на эту тему. Не помогло.

— Если бы всё было так легко. Ему нужно время…

Спорить с этой истиной не приходилось, но я начинала паниковать, словно куда-то опаздывая. А может быть, элементарно боялась, что не справлюсь.

Сразу же вспоминались лекции и рассказы наших преподавателей по детской педагогике:

— Дети — та же лакмусовая бумага, всегда будут подсвечивать в вас самое потаённое.

Оказалось, это какие-то две совершенно разные вещи — справляться с выходками сторонних детей в садике или больнице и сталкиваться с детским протестом непосредственно лоб в лоб, живя под одной крышей.

Иногда меня охватывал страх, а что было бы, родись наши с Ильёй сыновья? Смогла бы я справиться с ними? Или точно так же потонула бы в своей беспомощности?

Я была настолько на взводе, что даже перестала толком спать по ночам, всё время прокручивая в голове происходящее и ища из него входы-выходы, уговаривая себя продержаться ещё чуть-чуть.

Из кризиса меня неожиданно вывел Боржон, замеченный мной одним прекрасным днём за распутыванием рыбацких сетей. Вокруг него крутились двое его старших детей в компании… Пашки, который всеми силами стремился помочь шаману, впрочем, тот и не возражал.