После выписки из больницы, где меня месяц обследовали и накачивали уколами, я бросил курить и бражничать по пустякам. Жена в одночасье выздоровела, и пока я на больничной койке упивался эротико-детективной макулатурой, успешно докапывала не докопанное мною на дачном участке, исхитряясь еще чуть ли не каждый день подбрасывать мне в тумбочку курагу, изюм, импортные соки и прочую безделицу. Казалось, у нее появилась новая цель в жизни: сохранить меня в этом мире, который она снова полюбила.

Я был потрясен внезапной переменой, произошедшей с женой. «Наверняка подруги напели», – саркастически думал я, когда где-нибудь в компании она решительно, как Александр Матросов грудью, закрывала мою рюмку своей ладонью. «Ты что, с ума сошла? Мужика потерять хочешь? – обрабатывали они ее, пока врачи в больнице, куда меня привезли, гадали по электрокардиограмме, а имел ли место инфаркт. – Дочь замуж выйдет – одна останешься. Ну кому ты нужна будешь, больная и толстая, в сорок пять-то? Мужика сейчас холить, беречь надо, тем более у него возраст такой, переходный. Вот у Люси, например, ты ее знаешь…» Далее, очевидно, шли жизненные примеры, один страшнее и жалостливее другого.

Сергей Калашин, так звали моего соседа, и впрямь оказался «страшным специалистом по бабам». Уж не знаю, чем он околдовал мою жену, но после конфиденциального разговора с ним она, казалось, была убеждена, что этот международный шахматный турнир инвалидов организован сугубо для моего отдыха и поправки здоровья.

– Сережа, вы уж там следите за ним, – проникновенно говорила она в напутствие перед отправкой поезда, как будто не я был его сопровождающим, а он моим. – Главное, чтобы не поднимал ничего лишнего. И не выпивал. Он ведь какой – все сам норовит. У сотрудника новоселье – а он идет вещи таскать, без него не обойдутся, начальника лаборатории. – Она укоризненно посмотрела на меня. – Все здоровым себя считает, а в девяносто четвертом году, оказывается, инфаркт на ногах перенес. Я говорила вам все это. Пожалуйста, я надеюсь на вас.

– Светлана, какой разговор! Мы же с вами договорились. Все будет в порядке, – отбивался от нее Сергей с таким видом, что это, мол, его святая обязанность – блюсти и лелеять меня.

Дочка теребила: «Пап, рюкзачок привези. Знаешь, треугольный такой. Все сейчас носят».

– Отстань от отца. Какой еще тебе рюкзачок, он все равно все перепутает, – защитила меня жена. – Ты лучше ту валюту, ну, командировочные ваши, – понизив голос, обратилась она ко мне, – не трать, а привези обратно. Мы здесь все купим.

Я осуждающе посмотрел на Сергея, но тот закатил глаза к потолку купе, очевидно давая этим понять, что за все в жизни надо платить, а за свободу, пусть временную, тем более.

Когда поезд тронулся, Сергей попросил задраить купе, привязать его сложенную коляску к лестнице, чтоб не упала, и достать из сумочки, где он хранил самое ценное, в том числе документы для поездки, бутылку «Наполеона», пачку «Данхилла» и шоколадку. Безусловно, мужик он был очень предусмотрительный.

Турнир, который назывался ни больше, ни меньше, как «Личное первенство мира среди шахматистов-инвалидов», проходил на «задворках» цивилизованной Европы в поселке Годонин, затерянном в холмах и отстоящем от ближайшего крупного города Брно на шестьдесят километров. Наверное, когда Господь Бог пролетал над волнистой Моравией, оценивая свое творение, Ему не понравилась некоторая тоскливая однообразность ландшафта, и Он швырнул щепотку краснокрыших теремков-домишек прямо в охристые от шишек хвойные заросли.

На окраине поселка располагался так называемый реабилитационный центр, где жили, работали и лечились инвалиды с нарушением опорно-двигательного аппарат – этакий небольшой комплекс санаторного типа, включающий в себя несколько зданий современной постройки.

Первые дни я, здоровый человек, никак не мог освоиться в той жуткой, непривычной обстановке, окружившей меня. Она напоминала кадры из мультфильма «Тайна третьей планеты», где под ногами и над головами героев снуют непонятно какие существа и разговаривают вполне человеческими голосами. Все эти «помарки» природы и жертвы собственной неосторожности, собранные вместе, сновали на своих колясках, дергались, шаркали, извивались, дружелюбно раскланивались со мной и друг с другом и, казалось, были вполне довольны жизнью. Я не понимал, как можно в таком положении шутить, пить пиво, рассказывать анекдоты и вовсе не торопиться поменять сей скорбный, а для многих из них максимально ограниченный, мир, на тот неизвестный, в который я заглянул три с небольшим месяца тому назад. Но… человек ко всему привыкает. Я тоже быстро освоился и научился воспринимать этих убогих без брезгливости и жалости, как нормальных людей, отбросив в сторону ненужные здесь эмоции. Я научился не заострять внимание на их внешности, которая, особенно с непривычки, могла показаться чудовищной. Я зрил в корень, то бишь общался с ними на некоем духовном уровне. Правда, здесь оказалась одна колоритная пара, с которой я встречаться ну никак не желал. Маленькая девочка лет восьми-девяти со сложенными по-турецки ножками и толстый бородатый папа в очках. Когда он, потея и отдуваясь, прогуливал ее на коляске по территории санатория, я отсиживался дома или в баре за кружкой пива.

По приезде нам дали трехместный просторный номер со всеми удобствами, лоджией и видом на чужую западную природу. Третьим к нам подселили шахматиста из Венгрии доктора Ласло Гулаи, которого мы с Сергеем легко прозвали Гуляшем. Он прибыл один, без сопровождающего, на древней, похожей на броневик и заляпанной всевозможными иностранными наклейками, колымаге. С растрепанной сединой по краям лысого черепа, посверкивающий очками и приветливой улыбкой, он забросал номер всевозможными сумками, сумочками, книжками и бумагами, и начал было знакомиться на смеси русского, английского и немецкого языков, но Сергей, попросив меня достать из его чемодана бутылку «кристалловской» водки, сказал, что так дело не пойдет, что «прописываться надо по-человечески». За бутылкой водки с расплющенной и вывалянной в каком-то войлоке колбасой, которую Гуляш разыскал в одной из сумочек, мы очень мило провели вечер.