– Погоди...
– сипло сказал Жуков, чувствуя слабость и головокружение. Погоди...

Он стоял, виновато усмехаясь, не мог никак справиться со слабостью, окатывался потом и коротко дышал. Пахло пыльным твердым подорожником.

– Заболел, что ли?
– испуганно спросил Попов.

Жуков молча кивнул.

– А ну, садись!
– решительно сказал Попов и развернул велосипед.
– Держись за руль. Ну!

Попов разогнал неровными толчками велосипед, вскочил на седло, сильно вильнув при этом, сдунул упавшие на лоб волосы и покатил в Дубки.

Жуков сидел на раме, ему было жестко и стыдно. Он чувствовал, как тяжело идет велосипед по пыли. Попов горячо дышал ему в спину, поталкивал коленками.

Почти всю дорогу оба молчали. Наконец показались огни колхоза, и Жуков шевельнулся.

– Постой-ка...
– сказал он.

– Сиди, сиди!
– задыхаясь, ответил Попов.
– Тут немного, вот до медпункта доедем...

– Да нет, тормозни...
– морщась, сказал Жуков и вытянул ногу, цепляясь за землю.

Попов с облегчением затормозил. Они соскочили с велосипеда и некоторое время стояли молча, не зная, о чем говорить. Рядом была конюшня, лошади услыхали голоса, забеспокоились, переступая подковами по настилу. От конюшни сильно и приятно пахло навозом и деггем.

– Дай-ка спичек, - попросил опять Попов.

Он закурил и долго с удовольствием вытирал пот с лица и шеи. Потом расстегнул ворот рубахи.

– Ну как? Полегчало?
– с надеждой спросил он.

– Теперь ничего, - торопливо сказал Жуков.
– Квасу я выпил. Наверно, от него.

Они медленно пошли по улице, слушая затихающие звуки большого жилья.

– Как в клубе дела?
– спросил Попов.

– Так себе... Сам знаешь, уборка, народ занят, - рассеянно ответил Жуков и вдруг как бы вспомнил: - Да, не знаешь слова такого - "кабиасы"?

– Как, как Кабиасы?
– Попов подумал.
– Нет, не попадалось. А тебе зачем, для пьесы, что ли?

– Так чего-то на ум пришло, - уклончиво сказал Жуков.

Они подошли к клубу и подали друг другу руки.

– Спички-то возьми, - сказал Жуков.
– У меня дома есть.

– Ладно.
– Попов взял спички.
– А ты молока попей, помогает от живота...

Он сел и поехал к дому председателя, а Жуков прошел темными сенями и отомкнул свою комнату. Попив холодного чаю, он покурил, послушал в темноте радио, открыл окно и лег.

Он засыпал почти, когда все в нем вдруг повернулось, и он, будто сверху, с горы, увидел ночные поля, пустынное озеро, темные ряды опорных мачт с воздетыми руками, одинокий костер, и услышал жизнь, наполнявшую эти огромные пространства в глухой ночной час.

Он стал переживать заново весь свой путь, всю дорогу, но теперь со счастьем, с горячим чувством к ночи, к звездам, к запахам, к шорохам и крикам птиц.

Ему опять захотелось говорить с кем-нибудь о культурном, о высоком - о вечности, например; он подумал о Любке, соскочил с койки, потопал босиком по комнате, оделся и пошел вон.

1961