Хатам-ака многое еще сказал в тот первый день. Из этого многого я унес только осуждение старой школы. Наверное, потому, что ненавидел Миртажанга, не мог простить ему того зла, что творил он. Перед глазами были его жадные костлявые руки, его трясущаяся козлиная бородка.

Возвращаясь домой, мы ругали Миртажанга. Какие только беды не посылали мы на его голову!

— Если бы его самого этой палкой по голове, — говорил Адыл.

— Пет, по ногам, — поправлял Сафар-чиканак. — Он любил бить учеников по ногам.

— И еще резать им пятки и посыпать солью…

— Шакал, старый шакал!

— Только глупцы могут у него учиться, — собирал я сказанное воедино. — Ведь революция дала всем свободу! Зачем же сидеть на привязи у Миртажанга?

— Зачем? Разве у глупых спрашивают — зачем? — объяснял Адыл.

Мы и дня еще не проучились в новой школе, а голос наш уже окреп. Мы брались судить о справедливости и равноправии. Судить, как взрослые. Может быть, мы действительно повзрослели.

Нс знаю, как объяснить перемену. По, что она произошла, я чувствовал. Из школы шли мы уже другими, строгими, серьезными, говорили не о детских забавах, а о своем будущем, о новой жизни, в которую вступили.

Позже, спустя годы, вспоминая первый школьный день и первый урок, я удивлялся вспыхнувшему в каждом из нас тогда желанию действия. Действия во имя справедливости. Что-то пробудило это желание, может, слова учителя, может, соприкосновение с новым. А может, само время» не сразу понятое нами и вдруг ворвавшееся и захватившее нас. Мы отдали себя этому Порыву, радостные и счастливые.

Желание действия не угасало…

Дома, за ткацким станком я думал о мальчишках, что учились у Миртажанга. И не просто думал, составлял план вызволения их из мрачной кельи медресе. В школе мы этот план уже обсуждали, решали, как лучше его осуществить. Самым активным был Сафар-чиканак. Ему не терпелось разделаться со старым «козлом в чалме».

— Выдеру его злую бороду!

Сафар не собирался сделать это руками. Слова должны были уничтожить Миртажанга вместе с его козлиной бородой.

Адыл проявлял сдержанность. Из нас троих он был самым спокойным и тихим. Судьба жестоко обошлась с ним. Беды сваливались на Адыла одна за другой. В раннем детстве лицо его изуродовала оспа, потом настиг тиф, из смертных лап которого он едва вырвался. Во время голода лишился Адыл мамы. Сиротство печально, и печаль всегда стояла в глазах Адыла.

— Не надо трогать старого человека, — говорил он. — Ученики сами уйдут от него.

— Не уйдут! — набрасывались мы на Адыла. — Миртажанг никого не отпускает. Он, как паук, высасывает из учеников кровь.

Мы рисовали перед Адылом страшную картину злодеяний Миртажанга. Портрет служителя церкви был отталкивающим. И все-таки Адыл повторял свое:

— Не надо.

Когда план возмездия окончательно созрел, мы обратились за одобрением к нашему учителю Хатаму-ака. Занятия в школе велись уже больше месяца. Каждая группа, а учеников разделили на группы но возрасту, имела своего воспитателя. Нашей третьей, старшей, группой руководил Хатам-ака. Я говорю руководил, потому что он и учил нас и воспитывал. Два или три раза в неделю Хатам-ака выводил нас во двор, строил там как военных, заставлял маршировать и петь песни. В песне, говорил он, дух революции. С песней человек делается смелым, способным совершить подвиг ради народа.

Нам нравилось маршировать и петь песню «Радуйся, Родина!». Иногда с этой песней мы выходили на улицу, люди останавливались и слушали нас, смотрели, как мы ходим строем. Часто после таких «парадов» наши ряды пополнялись, дети изъявляли желание учиться в новой школе.

Смотрели на нас, шагающих и поющих, и ученики Миртажанга. Некоторым хотелось присоединиться к нам, любопытством и завистью светились глаза мальчишек. Другие, наоборот, отворачивались, проклиная «неверных». Кое-кто плевал в нашу сторону, кидал камни.

Обо всем этом мы сказали нашему учителю Хатаму-ака, предлагая план возмездия.

Хатам-ака выслушал нас и одобрительно покачал головой:

— Правильно решили, надо спасти учеников Мирта-жанга.

— Мы приведем их в нашу школу, — пообещал я.

— Всех, наверное, не удастся привести. Там есть дети ишана, дети богачей — им наш мир ненавистен. Но кого сможете, приведите. Объясните, что учиться в новой школе — счастье. Здесь они раскроют свои способности. Кто знает, может быть, среди вас — будущие ученые, как Улугбек, поэты, как Навои. Талантам нужен свет, во тьме они погибают.

Хорошо говорил Хатам-ака. Если бы мы смогли повторить его слова перед учениками Миртажанга, они сразу бы бросили «козла в чалме» и пришли в нашу школу.

Я спросил учителя:

— Можно ли сказать все это мальчикам прямо в медресе?

Он задумался. Слишком смелое намерение родилось у меня.

— Вас не пустят туда. А если войдете самовольно, обвинят в оскорблении духовного лица. Не надо давать повода для жалобы на новую школу. Нас возненавидят верующие.

— Как же вытащить мальчишек из сети Миртажанга?