Шрифт:
— Может быть, поговорить с Ольгой так же откровенно, как вы говорили со мной? Ведь я сейчас вам верю… Может быть, Ольга поверит и подумает, что вы лучше, чем ей казались? Скажу прямо: до этого разговора я думал о вас хуже…
— Я понимаю… Но ведь теперь она ни за что не согласится меня выслушать. Я уже пробовал говорить с ней. Ничего не вышло. Она смотрит на меня, как на пустое место. Может быть, вы с ней поговорите, Федор Иванович?
— Нет, мне нечего сказать. И не слова тут решают, Савва, а дела, только дела. Вам еще долго вместе учиться. У вас есть время показать, в самом ли деле вы честный человек или только делаете вид…
— Что же я должен делать, Федор Иванович?
— Все — учиться, заниматься тренировкой, работать в институте и на стадионе и все время думать о ней, об Ольге. И каждый хороший поступок, каждый экзамен, каждое соревнование в душе посвящать ей…
Голос Карцева неожиданно дрогнул.
— Скажу вам откровенно: будь я моложе лет на сорок, для меня было бы огромным счастьем любить такую девушку, как Ольга. И если вы сумеете переделать себя, то любовь ваша никогда не останется незамеченной, непонятой… Быть может, и я ошибаюсь, но для вас, Савва, не вижу другого пути.
— Я все сделаю, Федор Иванович. Прошу только об одном: если когда–нибудь у вас с Ольгой зайдет разговор обо мне, скажите ей, что я не такой плохой, как ей кажется.
— Вряд ли когда–нибудь у нас будет такой разговор, но если будет, то непременно скажу, — улыбнулся Карцев. — И последний совет: если решитесь как–то изменить свою жизнь, то не объявляйте об этом всенародно. Пусть это останется нашей с вами суровой мужской тайной, иначе никто никогда вам не поверит.
Савва Похитонов густо покраснел. Старый тренер словно хлестнул его последними словами. Ну что же, и это надо пережить и стерпеть. Это очень сложно и тяжело, но тренер сказал правду — иного пути нет.
— Спасибо за все, Федор Иванович! — сказал Савва. — Сейчас я вам ничего обещать не стану. Я должен сам все обдумать и проверить. Но кажется мне, это путь верный. Когда–нибудь мы об этом еще поговорим. Может быть, тогда будут не только слова…
— Желаю вам успеха, — тихо ответил Карцев.
Савва крепко пожал ему руку и вышел. Федор Иванович снова опустился в кресло и задумался. Он думал о чистой и ясной девушке Ольге Коршуновой, и ему до боли в сердце хотелось, чтобы она нашла настоящее, большое счастье.
Глава двадцать седьмая
Уныло тянулись зимние месяцы в маленьком особнячке на улице Гренель. Ушла Лили Буше, вместо нее появилась мадам Жоржет, дальняя родственница Шартена, но она никак не могла заменить Лили. О покое Шартен мог теперь только мечтать. Его раздражало все: и то, что вместе с мадам Жоржет в доме появился запах каких–то гадких духов, и то, что все вещи как будто сошли со своих мест и невозможно было восстановить прежний порядок.
Шартен прожил эту зиму уединенно. К нему почти никто не приходил. Он упорно отказывался выступать в газетах, на митингах, хотя его много раз просили об этом.
— Я работаю, — отвечал он на все просьбы, — я не могу отрываться от важной работы.
И посетители и телефонные собеседники торопились тактично закончить разговор и пожелать метру доброго здоровья и успешной работы, ибо новое произведение знаменитого Шартена наверняка будет важнее всякого выступления.
Но метр Шартен бессовестно лгал, сваливая все на работу. На самом же деле он ровно ничего не делал. С утра до вечера, а иногда и ночи напролет просиживал он в своем кабинете или лежал в кресле и думал.
И не отъезд Шарля вызвал такой глубокий кризис, а одна фраза, сказанная в тот вечер.
«Твои слова расходятся с тем, что ты пишешь», — сказал тогда Шарль.
…Шартен провожал сына на вокзал, эшелон грузился на какой–то запасной ветке, далеко от города. На земле перед вагонами лежали груды мусора — видно, тут никогда и никто не убирал.
Внезапно Шартен заметил, что, кроме него, на заплеванном перроне нет провожатых. Он высказал свое удивление.
— Это очень странно, — сказал он.
— Неужели ты хочешь, чтобы тут была целая демонстрация с красными флагами? — улыбаясь наивности отца, ответил Шарль. — Только пусти сюда женщин — лягут перед паровозами и никуда нас не пустят. Это уже проверено.
Теперь Шартен понял, почему эшелон отправляется с далекого, заброшенного пути, почему все делается в такой тишине, словно украдкой.
— Тут еще ничего, — продолжал Шарль. — А вот что нас ждет в Марселе, один бог знает. Там уже не спрячешься, придется силой пробиваться к судам.