Но ведь может случиться и так, что женится Савва только для того, чтобы остаться в Москве, а потом бросит Ольгу, искалечит ей жизнь?

Имеет ли право молчать Ольга Волошина? Она долго не спала в ту ночь и на другое утро проснулась с той же мыслью — что делать? Вот уж действительно не ко времени ей эта чужая тайна. Мало у нее своих сомнений, забот и тревог! А тут еще приходится решать судьбу своей самой опасной соперницы.

Вероятно, нужно с кем–то посоветоваться, ибо сама она ничего не придумает. Лучшим советчиком был бы Громов. Он ничего не упустит, во всем разберется точно так же, как разобрался в мыслях самой Ольги Волошиной. Да, так будет правильнее всего.

Волошина взяла телефонную трубку, набрала номер коммутатора войсковой части, которой командовал Громов, попросила соединить ее с командиром, но в ответ услышала вежливый голос адъютанта: «Подполковник Громов уехал в командировку, когда будет — неизвестно». Ольга Борисовна огорченно положила трубку на маленькие рожки аппарата. Значит, не с кем посоветоваться. А если с Карцевым?

Волошина позвонила Карцеву. Ответила жена, Вера Петровна. Она нисколько не удивилась этому звонку — Волошина часто звонила Федору Ивановичу. Вероятно, он сможет зайти к ней вечером, если ей удобно. Удобно? Хорошо, она передаст.

Актриса опустила трубку. Вечером она поговорит с Карцевым, и вдвоем они, наверное, решат, что делать. Значит, о Савве Похитонове можно больше не думать, у нее есть дела и поважнее.

Сейчас надо одеваться и идти в театр — в одиннадцать часов репетиция.

Плохо, невесело работать с таким настроением.

Она заставила себя одеться и пойти в театр. Там произошло все именно так, как она предвидела. Товарищи работали с-увлечением, в полную силу, и только она одна не играла, а произносила слова своей роли. И ей было больно сознавать это.

Волошина возвращалась домой, очень досадуя на себя. Все сердило ее в этот пасмурный осенний вечер. Шел дождь пополам с мокрым снегом. Холодно. Скоро зима. Актриса плотнее запахнула на себе пальто. Надо сказать бабе Насте, чтобы она достала шубу.

Уже почти стемнело, когда она пришла домой. В уютном тепле своей комнаты она постепенно согрелась и словно внутренне оттаяла. Но это продолжалось недолго. После обеда на нее снова нахлынули все те же мысли, но теперь ей приходилось думать не только о себе, но и об Ольге Коршуновой.

Ольга Борисовна и не заметила, как задремала на своей тахте, и проснулась оттого, что в передней вспыхнул свет и раздался мужской голос.

— Карцев?

Да, это был Федор Иванович, большой, массивный, как медведь, в тяжелом теплом пальто, весь запорошенный мокрым снегом. Пока баба Настя отряхивала его пальто, Ольга Борисовна встала с тахты и зажгла в своей комнате свет.

— Добрый вечер, Ольга Борисовна, — сказал Карцев. — Что у вас случилось? Вера передала мне ваше приглашение в необычайно драматических тонах. Холод на улице собачий! Октябрь, а погода как в декабре.

Й он крепко потер свои большие, сильные руки.

— Сейчас будет чай, Федор Иванович, — ответила Волошина, — согреетесь. А драматического в моем приглашении ничего не было. Просто мне с вами надо очень серьезно поговорить об Ольге Коршуновой.

— А что с ней случилось?

Разговор с первого слова заинтересовал Карцева. Он ждал его, но не думал, что все произойдет именно так.

Баба Настя принесла чай. Карцев обхватил стакан ладонями и грел их, с удовольствием ощущая тепло, потом маленькой ложечкой долго размешивал чай и глядел, как в прозрачной жидкости кружатся две чаинки, словно связанные невидимой ниточкой.

А Ольга Борисовна в это время, не спеша, не пропуская ни одной подробности, рассказывала ему вчерашний разговор. Она нарочно старалась ничего не приукрашивать, даже не показывать собственного отношения к происшедшему, чтобы Карцев мог сам подумать и решить все.

— Какой подлец этот Похитонов! — сказал он, когда Ольга Борисовна умолкла. — Да если бы меня такая девушка полюбила, я бы на седьмом небе был от счастья! А он, гляди–ка, что выдумал! Вот негодяй!

— Мне до сих пор казалось, что он честный парень.

— Может, и честный, но безвольный и слабохарактерный. Гнется, куда его нагнут, не упираясь. Но что ж нам с ним делать?

— Вот над этим я думала–думала, — призналась Волошина, — и ничего не могла придумать.

— Да, — Карцев отставил от себя пустой стакан, — придумать тут и в самом деле ничего нельзя. Сказать ей — нехорошо, а не сказать — еще хуже.

Он замолчал, и в комнате долго стояла тишина. Потом тихо зашелестел телефон — актриса не любила громких звонков. Волошина взяла трубку: