А пока режиссер машинально перелистывал страницы пьесы, размышляя над причиною неудачи Волошиной, та не шла, а летела к Ленинградскому вокзалу.

Все неприятное, связанное с театром, отодвинулось куда–то далеко, ею владела только одна мысль — сейчас она увидит Толю.

Над Москвою низко нависло хмурое осеннее небо, город казался серым, неприветливым, но Волошина этого не замечала. Выйдя из метро у Казанского вокзала, она быстро перебежала широкую площадь, торопливо прошла на перрон и облегченно вздохнула — еще не прибыл. Прогуливаясь по платформе, она думала только о предстоящей встрече. Как мучительно редко видит она сына! Может быть, ей следовало бы переехать в Ленинград? А в будущем году он закончит училище, поступит в морскую школу и уедет неизвестно куда — в Советском Союзе много морей.

Наконец показался белый султан дыма над паровозом, еще минута — и вереница зеленых вагонов прогремела мимо, и поезд, плавно замедляя ход, остановился. Грохот сменился тишиной. Ольга Борисовна, привстав на цыпочки и вытянув шею, искала глазами нахимовцев. Вот они, эти мальчики, будущие офицеры, и с ними пожилой воспитатель — мичман. Волошина уже не могла совладать с нетерпением и бросилась к сыну.

Тот увидел ее, и с лица его мгновенно слетела сдержанность, подобающая моряку шестнадцати лет. Расталкивая товарищей, Толя побежал навстречу матери.

Волошина жадно вглядывалась в лицо сына. Как он возмужал и похорошел! На верхней губе пробиваются еле заметные усики, а щеки выбриты, хотя, наверное, и брить–то еще нечего. И какое удивительное сходство с отцом!

— Ну, как ты, мама? — смущенно спросил Толя, не уклоняясь, однако, от взволнованных поцелуев матери.

Он бережно взял ее иод руку и гордо, словно приглашая всех полюбоваться, какая у него мать, подвел ее к своему командиру.

— Товарищ мичман, разрешите представить вам мою мать.

Мичман козырнул, щелкнул каблуками и даже слегка растерялся — вот, оказывается, какая красивая мать у его воспитанника!

Да и не только он, все нахимовцы не сводили глаз с Волошиной. Они много о ней слышали, часто обсуждали ее мировые рекорды, гордились ими, и она всегда казалась юношам особым, высшим существом. И вот, пожалуйста, — стоит на перроне высокая, очень красивая женщина и чуть не плачет от радости при виде долговязого Тольки Волошина. Даже странно как–то! Но каждый невольно вспомнил о своей матери.

Волошина сказала сыну, что дома у них сейчас Громов и Карцев.

Гости и в самом деле давно уже поджидали их, сидя в столовой. Они пришли точно в назначенный час, увидели накрытый стол, выслушали взволнованные заверения бабы Насти в том, что поезда теперь никогда не опаздывают, и, усевшись в кресла, стали ждать хозяйку.

Разговор сначала не вязался, хотя они были старыми знакомыми. Громов разглядывал альбом фотографий, привезенных Волошиной из заграничных поездок; Карцев сидел задумавшись и тихонько мурлыкал под нос какой–то мотив — три–четыре ноты.

Громов перевернул страницу, добродушно улыбнулся и протянул тяжелый альбом Карцеву.

— Вы видели этот снимок?

— Да, это в Париже. Если всмотритесь повнимательней, на заднем плане увидите меня.

— Да, в самом деле, а я, признаться, сразу и не заметил, — Громову стало неловко.

— Эго обычное явление, — усмехнулся Карцев. — Мы, тренеры, всегда остаемся на заднем плане, и, когда наши спортсмены выступают с успехом, нас не замечают. А вот когда команда проигрывает или легкоатлет терпит поражение, тут мы оказываемся в центре внимания.

— Истинная правда, — засмеялся Громов. — Однако где же наша хозяйка со своим будущим адмиралом?

— Наверное, вот–вот приедут.

— Да, наверное… Знаете, Федор Иванович, наша хозяйка недавно задала мне головоломную задачку.

— Мы работаем вместе девять лет, и она все время ставит передо мной такие задачки, — ответил Карцев, — и не всегда удается их разрешить. Я, кажется, догадываюсь, о чем вы говорите.

— Возможно. Однако это очень неожиданно и совсем на нее не похоже.

— Да, это действительно на нее не похоже, и в свое время я был уверен, что, когда наступит этот самый тяжелый в жизни каждого спортсмена момент, она сумеет переломить себя, найдет в себе силы… И вот оказалось, что я ошибался.

— Именно об этом я и думал, — сказал подполковник. — Понимаете, достойно сойти со сцены — это своего рода большое искусство, и удается это далеко не каждому актеру, спортсмену или военному. Мне думается, наша Ольга упустила в себе что–то очень важное. Недавно мне рассказывали об одной ленинградской балерине. Она объявила: «Это мое последнее выступление, на сцене вы меня больше не увидите». Все заохали, заахали: вы, мол, можете танцевать еще несколько лет, — и были правы. Но она сделала по–своему — протанцевала в последний раз и ушла из театра и стала преподавать в балетной школе. Н в памяти зрителей навсегда осталась все той же чудесной балериной, и никто о ней не скажет: «Стара уж порхать по сцене, голубушка, пора бы и на покой».