Шрифт:
Одевшись, Емельян Черноземный долго, сосредоточенно терся головой о стенку, пока его прическа не приобрела соответствующий вид. Затем сунул в карманы бутылку водки, три метра веревки, кусок душистого мыла, большой гвоздь и, хорошенько измазав руки в печной саже, отправился по делам.
Первый его визит был к профессору Доадамову.
— Здорово, товарищ Доадамов! — сказал Емельян Черноземный бесшабашным голосом, входя в кабинет профессора.
— Здравствуйте, товарищ… Чем могу?.. — пробормотал Доадамов, близоруко топчась возле Черноземного.
— Не признали, что ли?.. Эх, ты, а еще ученый человек называешься, очки носишь! Черноземный я. Емельян. Крестьянин, значит. Безлошадный. Тятька мой, поди, еще во время империалистической бойни без вести пропал. А я, значит, нонеча у тебя наукам разным обучаюсь. Во как!..
— Студент?
— Оно действительно, ежели по-ученому говорить, то в полном виде студент. От сохи, значит.
— Ага! Садитесь, товарищ! Чем могу?
— Спасибо! Мы и постоять можем. Чай. не лаптем щи хлебаем. Мы люди темные, вы люди ученые. Много благодарны.
Профессор Доадамов слегка поморщился:
— Ну что вы, право, такое говорите, товарищ? Садитесь, прошу вас, без церемоний и расскажите, в чем дело…
Емельян Черноземный нерешительно переступил с ноги на ногу и вытер нос рукавом.
— Зачетишко бы мне, товарищ профессор! Потому — трудно нашему брату безлошадному без зачетов приходится.
Емельян Черноземный вытащил из-за пазухи зачетную книжку и протянул профессору:
— Вот туточка пиши. Осередь ефтой вот клетушечки.
— Помилуйте, товарищ, — удивился профессор Доадамов, — как же это я так вдруг возьму да и поставлю вам зачет? Приходите в среду в общем порядке, тогда…
— Приходил уж. Чего там! Погнали вы меня. «В другой раз, сказали, приходи…»
— Тем более.
— Напиши, барин, зачет, — тускло заметил Черноземный.
— Не могу, товарищ!
— Не можешь? — печально переспросил Емельян Черноземный.
— Не могу, — подтвердил профессор Доадамов.
— Тады во, гляди, барин, чего я чичас над собой изделаю. Пущай, пропадай аржаная моя головушка! И-и-эх-х!
С этими словами Емельян Черноземный не торопясь влез на стул и забил в стену профессорским микроскопом большой гвоздь.
— Что вы хотите сделать?! — воскликнул профессор, содрогаясь.
— Уж изделаю, — зловеще сказал Емельян Черноземный. привязывая к гвоздю петлю и быстро ее намыливая. — Не жить мне, товарищ барин, без зачета! Оно конешно, может, которым городским ты и поставишь зачет. Может, у которых городских полные книжки зачетов. Нешто за городскими угоняешься? Деревенские мы. Темные. От сохи, значит. И-и-х! Конешно… Может, я три дня не емши? Может, мне некуда головушку свою приклонить, может, я под мостами ночую да на березовой коре бином Ньютона щепочкой выковыриваю? Эх, сглодал меня. парня, город! Не увижу родного месяца! Распахну я пошире ворот, чтоб способнее было повеситься!
Емельян Черноземный опытным жестом накинул на шею веревку и, рыдая, продолжал:
— Был я буйный, веселый парень… Золотая была голова… А теперь пропадаю, барин, потому — засосала Москва. И-и-эх-х!.. Пропадает, барин, самородок!..
— Вы не сделаете этого! — воскликнул профессор, обливаясь холодным потом.
— Изделаю, — тихо сказал Черноземный, осторожно раскачивая ногами стул.
— Давайте зачетную книжку! — прохрипел профессор Доадамов.
Следующий визит Емельяна Черноземного был в редакцию толстого журнала «Красный кирпич».
Раздвинув богатырским плечом кучу бледно-зеленых молодых людей, Емельян Черноземный бодро вошел в кабинет редактора и остановился перед столом.
— Чем могу? — спросил бритый редактор.
— Демьяна Бедного знаешь? — коротко спросил Емельян.
— Знаю, — нерешительно сознался редактор, высовывая голову из вороха непринятых рукописей.
— Максима Горького знаешь?
— Знаю.
— Емельяна Черноземного?
— Зн… То есть н-не знаю…
— Не знаешь? Так сейчас узнаешь!
Емельян Черноземный высморкался в толстовку и быстро вынул из-за пазухи рукопись.
— Коли не знаешь, тады слухай:
Эх, сглодал меня, парня, город. Не увижу родного месяца. Распахну я пошире ворот, Чтоб способнее было повеситься!— Приходите через две недели, — сказал редактор устало. — Впрочем, стихи, вероятно, не подойдут…
Емельян Черноземный поставил перед собой бутылку водки и тяжело вздохнул.
— Не подойдут? Тады буду пить, покедова не подохну. И-эх! Оно конешно, может, которые городские парни завсегда свои стихи печатают. Нешто за городскими угоняешься? А мы что?! Мы ничего! Мы люди темные, необразованные. От сохи, значит, от бороны. Был я буйный, веселый парень… Золотая моя голова… А теперь пропадаю, барин, потому — засосала Москва… Под мостами, может, ночую… На бересте, может, гвоздиком рифмы царапаю… И-эх-х!