– Ну же, Группи. – Он тушит сигарету в ближайшей пепельнице. – Ты не можешь заявить, что пишешь песни, и не сыграть для меня ни одной. Все равно что сказать ребенку, словно у тебя есть конфета, но ты не собираешься отдавать ее ему.

Он прав, но все же. Я не хочу делиться чем-то настолько личным.

Не хочу, чтобы он смеялся надо мной.

– Нет.

Однако Феникс не сдается.

– Я играл для тебя.

Это правда. Играл. И был превосходен.

Однако у меня не хриплый и одновременно ровный и бархатистый голос, как у него.

Мой голос грубый и скрипучий. Будто мое альтер эго – семидесятилетняя курильщица по имени Берта, у которой вечно болит горло.

– И голос, и песня у меня странные, – предупреждаю я Феникса.

– Обожаю странности. – Взгляд его холодных голубых глаз устремляется на меня, высасывая из комнаты весь кислород. – И мне нравится твой голос.

Я теряю дар речи, и все мои аргументы испаряются в воздухе. Потому что Феникс Уокер смотрит на меня так, будто это я самый талантливый музыкант в комнате.

Когда я встаю, мои ноги напоминают желе.

Будем надеяться, что я его не разочарую.

Существует нервное состояние… и окаменевшее.

И сейчас Леннон, несомненно, впала в последнее.

Никогда не видел, чтобы эта девушка потела, поэтому наблюдать за тем, как она волнуется, чертовски странно.

Господи. Она выглядит так, будто ее сейчас стошнит.

Я уже собираюсь спросить, не нужно ли ей ведро, но Леннон встает за синтезатор.

– Я играю не так хорошо, как ты.

Мне плевать, насколько хорошо она умеет играть. Просто хочу снова услышать, как она поет.

Учитывая, что я гораздо выше, микрофон нависает над ее головой.

– Опусти микрофон.

По ее взгляду понятно, что она этого не хочет.

Не повезло ей. Я желаю слышать каждый звук, который вырывается из ее рта.

– Обещай, что не будешь смеяться, – просит она, поправляя микрофон. – Вообще-то, обещай, что ничего не скажешь.

Я тот еще придурок, но не когда дело касается музыки. Знаю не понаслышке, что нужно очень много мужества, дабы обнажить свою душу перед другими.

– Я не буду смеяться.

Только если она не станет играть какую-нибудь клоунскую музыку.

Ее взгляд опускается на клавиши, а пальцы начинают двигаться, наполняя гараж мрачным мелодичным звуком с резкими нотками.

Я сдвигаюсь на край дивана, потому что она уже полностью завладела моим вниманием.

А потом Леннон начинает петь.

Я не двигаюсь с места, когда песня подходит к концу. Просто не могу.

Потому что Леннон Майкл только что возбудила меня, даже не прикасаясь.

Ее низкий, страстный голос обхватил мой член и потянул к себе.

И даже не заставляйте меня комментировать текст. Он болезненный и осязаемый…

Чистейшая форма искусства.

И все это в сочетании с медленной резковатой мелодией, которая с каждым куплетом перерастала в гипнотическое крещендо, пока не проникла в грудь и не вырвала бьющееся сердце…

Проклятье. У этой девушки дар.

Отведя взгляд, она неторопливо возвращается к футону.

Словно не сотворила только что нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание и захотелось большего.

– Леннон.

Знаю, она просила ничего не говорить, но я должен. Чтобы она перенесла хотя бы половину своей веры в меня на себя.

Я поворачиваюсь к ней.

– Это было…

Словами этого не передать.

– Я… ты…

Черт. Теперь я спотыкаюсь о собственные слова.

Я прочищаю горло.

– Ты написала это? Сама?

Я не стану осуждать ее, если ей помогал отец. Это не умалит восхищения, которое я только что испытал.

– Да. – Она морщится. – А что?

Придвигаясь ближе, я задеваю ее коленом.

– Это было пре…

– Как дела, чувак? – врывается Сторм. Как только он заходит в гараж, его взгляд останавливается на Леннон. – Привет, Группи.

Мой взгляд устремляется к нему, а по спине струится волна раздражения.

Внезапно у меня возникает желание подойти и впечатать кулак в лицо лучшего друга.