Пашка всматривался в лицо товарища и не верил своим глазам. Рядом с ним сидел всё тот же измождённый и оборванный, но абсолютно адекватный человек. Стараясь не смотреть на содержимое плошки, Коробов опёрся спиной на стену и смущённо спросил:

– Толик, а где здесь туалет?

Тот с готовностью поднялся с корточек:

– Лежи. Тебе пока ещё рано резко двигаться. Я тебе сейчас ведро подам. Ты не думай, это не то ведро, в котором они нам хавчик спускают. Я для верности на них разные буквы нацарапал. – Вручая Пашке ржавое ведро, ткнул грязным пальцем в боковину. – Видишь? Буква «сэ». Сортирное, значит. А на чистом я букву «хэ» написал. Для хавчика. Только зря я старался. У них там совесть какая-никакая, но осталась. А может, просто нельзя на кухню парашу носить. Не знаю. Я даже не знаю, что там за кухня такая. Ты когда п**шь, руки песочком протри. Воду расходовать нельзя. Её не каждый день дают. А песок сюда, наверное, ветер заносит. Завсегда чистый. Куда грязный девается, ума не приложу. Сколько здесь живу, ни разу песок наверх не подавал…

Пашка неловко улыбнулся:

– Отвернись. Стесняюсь я…

– Ладно.

Позавтракать всё же не удалось. После второй горсти месива Пашку, что называется, вывернуло наизнанку. Толик с сочувствием прокомментировал:

– Оно и понятно. Руки бы ихнему повару пообрубать. Или начпроду. Да толку-то? Ладно. Ты и лицо песком протри. Он мелкий, не оцарапает. Я пока приберу.

Наведя кой-какой порядок, Анатолий привычно опустившись на корточки заговорил, даже не собираясь спрашивать, хочет ли новый товарищ слушать его или нет. Видимо, истосковавшись по общению с людьми, он наслаждался возможностью поговорить с соплеменником. Его речь была сбивчивой и непоследовательной. Толик то и дело перескакивал с одной темы на другую, постоянно забывая, о чём говорил минуту назад, внезапно прерывая новый эпизод из своей жизни и возвращаясь к, казалось бы, уже забытому фрагменту повествования. Однако Павел внимательно слушал соседа, не прерывая вопросами или замечаниями. И не только потому, что боялся спровоцировать приступ душевной болезни. Он интуитивно хотел почерпнуть нужную для него информацию из путаного, местами противоречивого рассказа Анатолия. Какую и зачем? Коробов и сам не знал этого. Одно он знал наверняка: Толик – единственный источник сведений о жизни в подземной тюрьме. И отделив зёрна от плевел, можно будет хоть как-то спрогнозировать своё будущее. Потом. Когда окрепнет мозг и восстановится память.

Старожил зиндана начал в привычной для него манере:

– Вот ты спросил, когда я в плен попал? Дурацкий вопрос. Друзья так не спрашивают. Я же тебя не спрашиваю, когда ты попал в плен? Не спрашиваю, потому что знаю: дня два или три назад. Или четыре? Забей! Про тебя я всё помню и знаю. А вот про себя…, – Толик умолк на пару секунд и, видимо, приняв важное для себя решение, продолжил почти шёпотом, – про себя мне говорить не велено. Но я плевать хотел. Расскажу. Я здесь нахожусь по заданию. Я – разведчик. А тебя просто наши бросили. Даже искать не стали. Не нужен ты никому. И вся надежда только на меня. – Не дождавшись реакции товарища, Анатолий, коротко вздохнув, заговорил обычным тоном. – Помнишь нашего старшину? Он ещё тогда на меня наорал. Мол, плохо я свою трубу начистил. Не до самого блеска. А откуда блеску взяться, если у меня асидол стырили? Вот я и почистил её зубной пастой. Не хуже получилось, но всё равно наорал. Козёл! Вернусь с задания, попрошу, чтобы его на губу посадили. Или в зиндан. Хотя…, вроде не было у нас зинданов. Ну так вот, Андрюха подходит и говорит, мол, давай Толян, сгоняй за сигаретами в дукан. Даже деньги дал. Ну, в тот, что сразу за колючкой. Я и пошёл. А чо? Все всё время ходили, и ничего. Нас афганцы цветами встречали. Ну, когда мы в этот город входили. Там человека четыре местных было. Я в очередь встал, а очнулся уже в барбухайке. Связанный. Зачем они меня связали? Я же по заданию? Ладно. Утром меня под руки подхватили и в дом повели. Мужик сидит в ихней шапке, на наш берет похожей, чай пьёт, лопочет на своём бабайском. Медленно так… Ладно, хрен с ним. Потом со мной ещё двое пацанов было. Везли куда-то, но только по ночам. Артур и говорит: «Бежать нам надо!». Я на него как на дурака смотрю, куда бежать-то? Горы вокруг. Холодно было. Правда, афганцы нам одеяла дали. Ты не думай, не под расписку. Просто так. На слово поверили, что с возвратом. Я спал тогда, а Артур…, он выполз из норы и дёру дал. Да не просто так, а охранника у выхода замочил и автомат его с собой прихватил. Меня и второго пацана ночью подняли и крепко избили… Артура приволокли днём. Ноги привязали к пикапу и волоком во двор, значит… Мы уже не в горах были. Сидим во дворе, там весь пол глиняный, как будто в доме, а не на улице. Каждого привязали за одну руку к столбу. В горах-то холодно, а здесь другое дело. Там деревья росли, как в саду, а нас на самый солнцепёк усадили. Наверное, думали, что мы намёрзлись. Артура метрах в пяти от нас за ноги на дерево подвесили. В тени. Он долго дёргался. Второй-то смеяться начал, а мне совсем не смешно стало. Погано на душе. Может, если бы на пару дёрнули, то смогли бы и удрать. Ты как думаешь, Паха? Я Артура подставил? Как по-твоему? – Увидев, что Коробов кивнул, обрадовался, явно истолковав ничего незначащий кивок в свою пользу. – Вот и я думаю, что не должен был он на меня обидеться. Втихую, получается, смотался. В одиночку далеко не уйдёшь. Теперь Артур это знает. Да! Старшина приходил, трубу мою приносил. Только на фига мне там этот инструмент? Духи старшину не заметили. Иначе его бы тоже привязали. А трубу, наверное, забрали себе. Сам знаешь, у них медь и бронза – самый ходовой товар. Не помню, как там дальше было. Помню, что приехал за мной тот самый афганец, который здесь у нас, значит, за старшего. Артура уже с дерева давно сняли. Этот мужик долго на нас смотрел. Потом в меня пальцем ткнул и деньги хозяину отсчитал. Отслюнявил. У него толстая пачка афошек была. Без слюней никак не отсчитать. Давай, Паха, я тебе воды дам? А то ты бледный какой-то, – дождавшись, когда товарищ напьётся, продолжил как ни в чём не бывало, – Здесь, в принципе, нормально. Если бы не били. Впервой, когда меня отсюда вытащили, я подсчитал, что нас, шурави, советских, значит, шесть человек. Все бородатые, худые. А воняет от них, как от козлов. Духи платками морды заворачивают, чтобы запах отбить. В тот день нас на реку вывезли. Она где-то недалеко. Езды минут пять. Не больше. И дорога накатанная. Мы помылись и постирались. Охранники нам даже кусок мыла один на всех дали. Наше мыло. Хозяйственное. Потом назад привезли и построили. Духов человек шесть всего. Все с калашами. Но стволы не советские. Я таких раньше не видал. С рукоятками под стволами. Подходит к нам мужик в чёрном. Всё чёрное, только чалма у него на башке белая. И борода белая. Седая, то есть. Улыбается ласково, а глаза злые. Сверлючие такие… Что-то там сказал и книгу к нам протягивает. Тоже чёрную, но с золотыми закорючками на обложке. Я хотел было взять, посмотреть, что за книга. А тут один из наших, взял, дурак, и пнул её ногой. Будто это не книга, а футбольный мяч. Спутал, видать. Его охранники схватили, одежду сорвали и ножом, чуть короче сабли, по животу. Перевернули вниз животом и тряхнули, чтобы кишки вывалились. Орал он громко. До сих пор во сне снится, как он на солнце корчится и орёт. А нас избили и по ямам рассовали. С тех пор мне кажется, что вокруг меня что-то не так. Особенно, когда мне этого афганца сбросили. Тебя-то они по-человечески, на верёвке опустили. А его прям сбросили. Как мешок. Он и прожил недолго. Его первые дни часто наверх поднимали. Отму**ют, и снова сюда. Потом перестали. Только он всё равно помер. Ты спал, когда его вытаскивали. Я тебя будить не стал. Один хрен, ничем ты мне помочь не смог бы.

Умолкнув, Толик взглянул на Пашку и встревожился:

– Что-то ты совсем бледный. Как чалма у того мужика с книгой. От еды мутит что ли? Так ты два пальца в рот засунь. Блюй, не стесняйся. Я приберу.

Коробов, с трудом подавив тошноту, вызванную не послевкусием месива, а приступом ужаса, всё же решился задать вопрос:

– Ты не помнишь, когда тебя за сигаретами послали? Может, праздник какой-нибудь был?

Сосед равнодушно пожал плечами:

– Нет. Праздника никакого не было. Не выдумывай. Генсек какой-то помер. Это точно. Мы тогда долго траурный марш репетировали. Ты не знаешь, что такое этот самый «генсек»? У меня в башке что-то крутиться, а остановиться не может. Я уже слышал это слово. Помнишь Гендоса? Может это он помер? Хотя вряд ли. Молодой совсем. И имя у него Гена, а не Генсек. Гендосом мы его с тобой прозвали.

Пашка, испугавшись, что товарищ снова погружается в свой фантастический мир, коротко ответил:

– Извини, Толян. Не знаю. Даже не слыхал.

Лицо соседа озарила блаженная улыбка:

– «Толян»? Красиво ты меня назвал. Мне кажется, что меня в детстве так звали. Мальчишки во дворе. – Внезапно посерьёзнев, сменил тему. – Тебе поспать надо. Дня через два тебя наверх потянут. Книгу будут показывать. Ты только не вздумай пинать её. Спи, давай. А я пока имя тебе хорошее придумаю. Не нравится мне твой «Паха». Ты же не птица?

Внезапно над головами узников послышались шуршание и чей-то говор. Это охранники сдвигали в сторону тяжёлую деревянную решётку, закрывающую выход из норы. Пашка быстро взглянул на товарища и почувствовал, как тело покрылось липким потом. Ужас сдавил его сердце.

Глава 3. Мудрость вождя и судьбы узников

Синева наступающих сумерек принесла лёгкую прохладу. Солнце пока не сдало своих позиций хозяйке ночи, но тени от дувалов и фисташковых деревьев стали длиннее и чётче. В светлом, вечернем небе робко, словно испрашивая позволения, появились первые звезды. Они ещё не могут полностью забрать власть у всемогущего светила, но уже заявляют о своей готовности исполнить предначертания Всевышнего. Тихое журчание воды в недалёком арыке усиливает атмосферу покоя и душевного равновесия. Хозяин неторопливо оглядел сидящих перед ним гостей. Те почтительно молчали, всем своим видом выражая уважение и готовность выслушать мудрые речи старейшины. Аккуратно поставив пустую пиалу на ковёр и опустив глаза, мужчина заговорил неспешно, взвешивая слова и обращаясь ко всем присутствующим:

– Этот год выдался неурожайным. Падёж скота лишил нас последней надежды на удачную торговлю. Всевышний гневается на нас за наши грехи и ошибки. Я уверен, что Он простит нас, ибо сказано в Священном Писании: «Не отчаивайтесь в милости Аллаха. Воистину, Аллах прощает грехи полностью, ибо Он Прощающий, Милосердный». Нет греха на тех, кто ошибается. Грех на тех, кто считает себя безгрешным. Но, уповая на милость Всевышнего, мы и сами должны сделать всё от нас зависящее, не переставая полагаться на Него. – Немного помолчав, хозяин вновь поднял глаза на гостей и закончил речь, явно сделав над собой усилие. – Я пригласил вас, чтобы узнать ваше мнение. Как нам быть дальше? Всевышний вручил нам судьбу нашего племени, и мы обязаны исполнить Его волю.

Гости смущённо опустили глаза. Они впервые в жизни услышали от вождя, пусть и завуалированную, но всё же просьбу о помощи. Лишь один мужчина, сидящий напротив хозяина, поразмыслив несколько секунд, отозвался на его призыв:

– Нет Бога, кроме Аллаха, Мухаммад – его Пророк! Многоуважаемый Кабир! Ваше обращение за советом – большая честь для нас. Следуя правилам ислама, я должен задать вам вопрос. Ведь человек, который боится и лжет, открывает свою душу дьяволу. Посланник Аллаха говорил, что мусульманин должен придерживаться правды, ибо ложь ведет к нечестию и в ад.