София, в свою очередь, цитировала ему Омара Хайяма и других мусульманских классиков и философов. В общем, они друг друга нашли. София даже хотела передать ему способность языкознания, но Иванов отказался на отрез. Теперь София, кроме родной литературы, преподавала ему ещё и турецкий язык, вернее, арабский. Турецкий-то язык в моей истории появился только после распада Османской империи, благодаря Ататюрку, которому ещё правительство товарища Ленина помогало оказаться у власти. Такие вот дела. Так что, казалось бы, такая мелочь, как победа в маленькой войне, обернулась для целого мира глобальными изменениями. А у нас пока и Османская империя до сих пор держится, и Российская империя благоденствует. Ну, и много чего плохого не случилось. Вроде мелочь, а приятно. Хотя неплохо бы как-нибудь глубже поизучать историю на предмет несоответствий. Глядишь, может, где-нибудь в другом месте повернулась история иным местом. Где-то прибыло, где-то убыло.

Неожиданно поступил звонок от генерала Шапошникова. Обычно он звонил днём. Я даже немного удивился, с чего это он звонит вечером, и немного напрягся. Вдруг случилось что-то страшное, требующее немедленного моего внимания. Однако генерал был в приподнятом настроении.

— Ваше императорское величество, — весело произнёс он. — Мне тут доложился подполковник Фраучи, рассказал о достижениях нашего друга на французской ниве. Тот убедительно рекомендует вам ознакомиться завтра с французской прессой.

— Французская пресса? Я и так её каждый день штудирую, — не сразу понял я, о чём идёт речь. — Ничего там нового нет. Только про русофобию, да про причуды лихого императора.

— Наша вавилонская башня сегодня развалится и перестанет быть зерном раздора, — не без торжественности объявил генерал.

Я сначала снова не понял его ребус, видимо совсем заработался, а потом до меня дошло. Линия, хоть и закрытая, но по-привычке лучше не говорить открытым текстом. Так, обиняками.

— Уже? — удивился я.

— Ещё нет. Через двадцать семь минут будет фейерверк, — ухмыльнулся Шапошников. — Через двадцать семь минут пропадёт с лица столицы галлов уродливое металлическое чудовище.

— Вот это да, — хмыкнул я.

Как раз рассуждал о том, что история может повернуться боком для кого-то, вот она и повернулась для французов, лишив их народного достояния и главной достопримечательности столицы, что так будоражила умы туристов и рафинированных дам, желающих во что бы то ни стало увидеть Париж и умереть. Глядишь, будут теперь говорить нечто подобное про московский Кремль или про египетские пирамиды. Да уж, вот такая ирония судьбы.

На сегодня дела были закончены. Я потянулся в кресле и расслабился. Трофим как раз принёс мне свежезаваренный кофе. Сегодня мне не хотелось возиться с этим делом, поэтому поручил проверенной кухарке, которая варила кофе не хуже, чем я.

— Ваше императорское величество, — вдруг окликнул Трофим. — Не велите казнить, велите миловать.

— Говори, что у тебя случилось? — глянул я на него искоса.Трофим опять выступает в роли холопа шестнадцатого века.

— Тут такое дело. Слухи ходят страшные.

— Что за слухи? — удивился я, поставив себе пометку, что следовало бы позвать моих агентов. Давно с ними не общался и не сверялся с последними сплетнями. Вдруг там что-то без меня происходит, а я и не в курсе.

— Да тут такое говорят, что есть у императора тайная ищейка! Называют ещё тайным агентом или кровожадным душегубом. Что, мол, кто к императору в немилость попадёт, того больше и не вспомнят. Встретит его Степан Ухтомский, запрёт в тайной комнате и допрашивать будет, а потом его больше никто и не увидит. Говорят, что любого на чистую воду способен вывести, а то и в лишнем в чём обвинить.

— Серьёзно, что ли? Прям так и говорят? — удивился я.

— Так и говорят, что, если, мол, будешь своей властью злоупотреблять или будешь нечист на руку, всё, конец тебе. Ходит этот Степан Ухтомский и наблюдает за каждым.

— Ну, пускай говорят, что тут такого, — пожал я плечами.

— Так, видите ли в чём дело, говорят, что это брат мой. У меня же фамилия Ухтомский. Да и поговаривают, что он похож на меня, как две капли воды. Только ходит важный, с бородищей и усищами. А у меня ведь брата отродясь не было, у меня две сестры.

Поняв, о чём идёт речь, я едва не рассмеялся. Я ведь несколько раз проводил допросы, примеряя на себя личину Трофима, только значительно видоизменённую.

— Ухтомский, говоришь? — хмыкнул я. — Ну, пускай боятся дальше. Ходи, значит, важный и говори, что, в случае чего, тоже братцу пару слов шепнёшь, если будут себя плохо вести.

— Так со мной же тогда вообще все перестанут общаться. Меня и так побаиваются, и бабы косятся.

— Эх, Трофим, — усмехнулся я. — Не умеешь ты использовать авторитет в свою пользу. Ладно, не переживай. Нет у меня никакого агента, и никто ни за кем не следит. Только ты об этом лучше не распространяйся. Пускай лучше не расслабляются.