— Отмен, рассказывайте.

Леопольд наклонился вбок, чтобы увидеть вызванного ученика, которого загораживал от него подпирающий потолок брус. Несколько неуверенно Отмен продекламировал:

— Садитесь, — сказал учитель, когда Отмен окончил. — Пятнадцать.

На хорошие оценки он не скупился. Считая, что ребята и без того живут и учатся в тяжелых условиях, он всячески стремился их поощрить. Пускай хоть в школе почаще улыбаются, думал он, раз уж их детство опалила война.

За стойкой Леопольд, беззвучно шевеля губами, вторил ответам учеников и беспокойно сглатывал слюну, когда чувствовал неуверенность или пробел в памяти отвечающего. Единственное, что огорчало его на этих занятиях, — правда, в этом он никогда бы не признался господину Дидье, — что он присутствует на них всего лишь зрителем. Леопольд тоже с огромным удовольствием продекламировал бы:

Несмотря на трепетное почтение, которое внушала Леопольду Андромаха, ему казалось, что уж он-то нашел бы тон, способный тронуть молодого воина. Ему нравилось представлять себе ее голос, истонченный меланхолией и испаряющийся с цинковой стойки дымком скорби и нежности.

— А теперь тетради с домашним заданием, — потребовал учитель Дидье.

Ученики разложили перед собой тетради, и он прошелся между столиками, проверяя, все ли выполнили работу над очередным отрывком из «Андромахи». Пока он добирался до своего места, Леопольд снова налил себе стакан белого вина.

— Мадемуазель Одетта Лепрё, прочитайте текст.

Одетта Лепрё, худенькая четырнадцатилетняя девочка, кашлянула, прочищая горло. Леопольд, видевший ее со спины, с отеческой нежностью любовался ее хрупкой фигуркой и ниспадавшими на плечи волнистыми каштановыми волосами. В который уже раз он испытал гордость от того, что собрал в своем кафе такую образованную, серьезную молодежь. Одетта принялась читать чистым, еще детским голосом, в котором словно подрагивали жемчужинки росы:

При этих словах Андромахи за стойку тихонько прошмыгнула пришедшая с кухни хозяйка. Она с изумлением увидела, что по багровым щекам мужа ручьями сбегают слезы.

— Что с тобой?

— Отстань, — буркнул Леопольд. — Тебе не понять.

— Нет, все-таки, что с тобой?

— Говорю же, не суйся.

Одетта Лепрё продолжала декламировать:

Хозяйка оторопело взирала на этого загадочного человека, своего супруга, из которого все ее упреки и мольбы за тридцать лет совместной жизни так и не выдавили ни слезинки. От удивления она поначалу даже позабыла, зачем пришла. Наконец спохватилась и, наклонившись к мужу, прошептала:

— Леопольд, у нас жандармы. Явились с обыском.

Жандармы топтались в сыром закутке, служившем кухней, где с утра до ночи горела электрическая лампочка.

— Ордер на обыск, — кратко произнес бригадир, показывая бумагу.

— Валяйте.

Жандармы открыли стенной шкаф в глубине кухни и большой буфет, но особенно шуровать в них не стали — к великому облегчению Леопольда, который прятал на дне супницы уложенные в несколько колбасок золотые монеты. В спальне они также всего-навсего заглянули в шкаф и под кровать. Леопольд понял: ищут человека.

— У вас есть погреб? Чердак?

— Погреб имеется. Чердак реквизировали для пострадавших от бомбежки.

В погребе жандармы наконец ответили, кого ищут: Максима Делько. Завершился обыск на кухне, за бутылкой белого вина.

— Ну вы даете, — говорил Леопольд. — Искать немецкого прихвостня у меня, участника Сопротивления, — это, признайтесь…

Жандармы расхохотались:

— Вы, Леопольд, — участник Сопротивления? Вот так новость!

— Ну, бахвалиться я не привык, но если б захотел рассказать обо всем, что сделал для страны, то многие здесь поразевали бы рты. Достаточно напомнить то, что известно всему Блемону: до самого Освобождения я держал гарсоном еврея. И это влетело мне в копеечку. Сами посудите, нужен ли в таком пустячном заведении, как мое, еще и гарсон…