Начали колдуна бить.

Били колдуна, били — молчал колдун, но, помирая, сказал:

— Не я всунул в телячий хвост булавку — Бог всунул.

С тем и помер.

Ну помер — помер. На сегодня, например, помер — завтра несчастье: у мужика в соседней деревне корова ногой куру задавила.

Месяц или два прошло — бац, еще несчастье — шел пьяненький мужик домой, свалился в канаву и ногу себе вывернул. Два эти несчастья случились, и мужички ждут третьего. А третье случится, будут ждать четвертого.

Будет теперь колдун крошить народ человеческий.

12. Рассказ о собаке и о собачьем нюхе

Дела меня, товарищи, не веселят. Одна тут собака мне все настроение испортила.

На днях было.

У купчишки тут у одного, у Еремея Бабкина, спели шубу енотовую. Взвыл, конечно, этот самый Бабкин. Пожалел шубу.

— Шуба-то, — говорит, — больно отличная. Жалко. Не пожалею, — говорит, — денег, а найду преступника.

И вызвал по телефону Еремей Бабкин уголовную собаку — ищейку.

Прибыла собака. И агент с ней. Этакий в обмотках и в кепочке. А собака сердитая. И морда острая. Так и тычется во всякую дрянь. Ужасная собачища.

Ткнул этот самый агент собаку свою в следы возле купчишкиной двери, сказал «пс» и отошел.

Понюхала собачища воздух, повела по толпе глазом, (народ, конечно, собрался) и вдруг к бабке Фекле из пятого номера подходит и нюхает ей подол.

Бабка за толпу. Собака за юбку. Бабка поскорей в сторонку, и собака за ней. Ухватила бабку за юбку и не пущает.

Рухнула бабка на колени перед агентом.

Да, — говорит, — попалась. Не отпираюсь. И. — говорит, — пять ведер закваски — это так. И аппарат — это и действительно верно. Все, — говорит, — находится в ванной комнате. Ведите меня поскорей в милицию.

Ну, народ, конечно, ахнул.

— А шуба? — спрашивают.

— Про шубу, — говорит, — ничего не знаю, а остальное это так. Сознаюся.

Ну, увели бабку.

Снова взял агент собачищу свою, сноваа ткнул ее носом в следы, сказал «пс» и отошел. Повела собачища глазом, понюхала пустой воздух и вдруг к гражданину управдому подходит. Побелел управдом, упал навзничь.

— Вяжите, — говорит; — меня, люди добрые, сознательные граждане. Я, — говорит, — и есть первый преступник. Я, — говорит, — за воду деньги собрал, а те деньги на прихоти свои истратил.

Ну, конечно, жильцы навалились на управдома, стали вязать. А собачища тем временем нанюхалась воздуху и подходит к гражданину из седьмого номера и теребит его за штаны. Побелел гражданин, свалился перед народом.

— Виноват, — говорит, — виноват. Я, — говорит, — подлец и мазурик. Я, — говорит, — это верно, в трудовой книжке год подчистил, мне бы, — говорит, — жеребцу, к армии служить и защищать отечество, а я живу в седьмом номере и пользуюсь коммунальными услугами. Берите меня.

Растерялся народ. Что, думает, за собака.

А купец Еремей Бабкин заморгал очами, вынул деньги и подает агенту.

— Уводи, — говорит, — свою чертову собаку.

А собачища уж тут. Стоит перед купцом и хвостом вертит. Растерялся купец, отошел в сторонку, а собака за ним Подходит к нему и галоши нюхает. Побледнел купец, заблекотал.

— Ну, — говорит, — бог правду видит, если так, я, — говорит, — и есть сукин кот и мазурик. И шуба-то, — говорит. — не моя. Шубу-то, — говорит, — я у брата своего зажилил.

Бросился тут народ врассыпную. А собачище и воздух некогда нюхать. Схватила она двоих или троих и держит. Покаялись эти. Один казенные денежки в карты пропер, другой супругу свою утюгом тюкнул.

Разбежался народ. Опустел двор. Остались только собака да агент. И вот подходит вдруг собака к агенту и хвостом виляет.

Побледнел агент, упал перед собакой.

— Вяжите, — говорит. — меня. Кусайте меня. Я, — говорит, — на ваш собачий харч три червонца получил, а два себе зажилил.

Что было дальше — неизвестно. Я поскорей убрался.

ПАРОДИИ

От составителя

К жанру литературной пародии Зощенко обратился шил однажды и вроде как не всерьез: эти свои пародии он сочинил скорее в шутку. Так сказать, для домашнего употребления. Но именно в этом жанре Зощенко впервые «нашел себя», ощутил свое истинное литературное придание.