Непроглядная ночь, черные крылья легли на хмурые улицы древнего Вавилона. Все спят: и побежденные персы, и их неустрашимые завоеватели македонцы, до отвала наевшиеся на пиру в честь победы. Только в одном дворцовом окне горит масляная лампа — там над древними рукописями склонился, что-то нашептывая сам себе, время от времени шурша листами, молодой воин, едва переступивший порог юности. Вот он отхлебнул красного вина и, придвинув ближе к огню рисованную на пергаменте карту, снова принялся ее тщательно рассматривать; язычок пламени золотом играл нашего рыжих волосах… Ага, это путь в земли индусов… и когда гордые гангариды падут перед ним на колени… потом дальше в сказочный Катай до самого края земли… и тогда Зевс, его отец, отведет ему место в сонме бессмертных богов, ибо своими подвигами он превзошел всех, когда-либо живших в этом мире… пламя задрожало и ослабло, но он этого уже не видит, ибо юное тело слабо и быстро устает. Спит юный Александр; утомленный днем, он мечтает во сне об ослепительной славе, не подозревая, как не подозревают его друзья и враги, что он уже обречен…

Еще быстрей! Так быстро, что не поспевает мысль, тысячи жизней в мгновение ока…

В полной тайне его выносят из дворца, сложенного из обожженного кирпича, и по реке с густо поросшими тростником берегами везут к скрытому склепу. Там уже все готово. Его несут вдоль рядов низкорослых смуглых людей, одетых в полотняные юбки, и те склоняют перед ним свои бритые головы, как склоняет под ветром налитые колосья пшеница. Высокими в унисон голосами они начинают читать нараспев вечные священные слова:

«Да упокоится он в Западной Горе, чтобы свободно выходить на землю и смотреть на Солнце, и пусть будут открыты все дороги праведной душе, что пребывает сейчас в царстве Мрака! Да будет одарен он милостью входить в наш мир, чтобы, вселяясь в душу человека, нести дары Тому-кто-из-потустороннего-предела и жертвы приносить Ре-Гору, Некбет и Гатору, Богине Воздуха, Принцессе Злых Пустынь, Озирису, Большому богу, Анубию и Господину Алых стран, за что да одарят они его блаженством, вдыхать прохладу Северного ветра!»

Так мумия Нармера Льва, того, кто силой своего меча воссоединил Верховья и Низовья, нашла последнее убежище в потайном склепе. Первый фараон Египта, пройдя сквозь тени, вступил в солнечный свет богов.

И наконец, в однообразной череде воспоминаний из доисторических эпох он вдруг увидел Его, сверкающего и величественного. Словно Дух Пылающего Золота высился Он среди мрака.

Он заговорил, тихо, спокойно, как говорят шепотом, но в его голосе наряду с миром слышались мощь, непобедимая молодость и пыл, перед которыми оказались бессильны все немыслимые тысячелетия его призрачного существования.

— Я Валькирий, — тихо заговорил он. — Властители Жизни и Смерти изгнали меня из Вечности в мир Времени за преступление, о котором тебе ведомо. Я прожил десять тысяч раз по миллиону жизней, переходя из мира в мир, из тела в тело; мне предстоит еще пережить бессчетное количество перевоплощений, и так будет до тех пор, пока я не выполню поставленной передо мной задачи. С твоей поддержкой, о Кирин, я искуплю свой давний грех…

Казалось, что в окружении расплывчатых теней подсознания, среди обломков и обрывков навсегда забытых жизней, в глубинах странных, не очерченных во времени видений, не могло остаться места удивлению. Но Кирин, напротив, был поражен. Подумать только, он стал хозяином у бога! До чего нелепая мысль, и в то же время — до чего точная! И разве этот бог — не тот же вор?

— Уже давно меня гнетет усталость от этой серой и однообразной жизни смертных, — тихо продолжал голос. — Одна жизнь сменяется другой, и каждый раз один и тот же скупой набор эмоций, немногих и ущербных чувств и ограниченных возможностей. Человеческое тело для бессмертного — не более чем ветхая, грязная тюрьма. Поэтому я уходил в глубины, разума моих хозяев и там мечтал о былой славе… и о славе грядущей.

Взметнулись ли на миг чуть выше тусклые огни? Или же то был блеск ушедшего величия, вспыхнувший в призраке изгнанного божества? Кирин не мог сказать наверняка.

— Скоро ми войдем в Башню, ты и я. Я помогу, но многого не жди, ибо за вечность заточения моя сила вытекла по капле, к тому же я истощен потерей энергии, что вложил в тебя, хотя о том и не жалею. А потому, Кирин, будь начеку и ступай осторожно: отныне я смогу прийти на помощь только раз.

В душе его нарастал смутный протест. Как объяснить этому доброму, скорбному, усталому созданию, что он вовсе не собирается расставаться с «Медузой»? Как обнажить перед увечным ангелом свой стыд, название которому — алчность? Он мучительно подбирал нужные слова, как вдруг почувствовал, что сон оставляет его. Нет, не сейчас…

Он вдруг почувствовал, как кто-то осторожно трясет его за плечо, открыл глаза и увидел старину Темуджина, с улыбкой щурившегося на него сверху вниз. Вместе со зрением вернулся слух.

— Просыпайся, парень, — сказал маг. — Приехали! В телескопе — Пелизон!

Глубоко под землей, в мрачной, вырубленной в скале комнате, освещенной холодным сиянием немеркнущих ламп, за огромным столом из черного дерева сидел в одиночестве сухопарый человек.