Он же всегда знал, где я.

Но никогда так и не предпринимал попытки меня убить.

Что, если он не трогал меня именно из-за моей крови?

— Ты там не утопла, Кузнечик? — голос баб Клавы раздался под самой дверью, а я дернулась.

Телефон чуть не упал в воду, но я успела его поймать и осторожно положить в сторону.

— Все в порядке, — сказала я, глядя на все еще горящий экран, — я скоро.

— Смотри мне, — забухтела баб Клава, а по коридору раздались ее шаркающие шаги, — ну если бутылку найду — уши то надеру.

Зачем он внушил мне этот алкоголизм? А ведь это было именно последствием внушения, мы это выяснили. Меня и сейчас тянуло, как и раньше, но не до сумасшествия. Руки чесались, горло горело, но не так.

Не от жажды выпить.

Я ощутила, как веко дернулось, когда мысль в голове обрела форму.

Не выдержав, я вновь схватила телефон. Номер ПМВ для экстренной связи не менялся многие годы, поэтому я просто приложила телефон к уху, вслушиваясь в противные гудки.

— Младший лейтенант Азаров, — раздался нарочито басистый голос в трубке.

Да, в наши времена на том конце сидел кто-то посерьезнее. Но тогда не то, тогда была война. А сейчас, в мирное время, было вообще удивительно, что этот номер до сих пор работал. Вздохнув, я понадеялась, что этот самый Азаров помнит протокол, а не просто подхватил внезапно зазвонившую трубку.

— Группа Б, — я прислушалась, но по ту сторону не было слышно ничего необычного, — старший лейтенант Жарова. Нужна информация.

— По моей информации группа Б расформирована, — слегка запинаясь, ответил Азаров.

— Не помню приказа на основании которого нас могли расформировать, — уверенно отчеканила я, — деятельность группы была приостановлена, но буквально пару лет назад группа Б обезвредила Самсона. Проверь.

— Старший лейтенант, — Азаров запинался еще сильнее, — я только подчиняюсь приказам. Группа Б не числится, как активная группа.

— Так и подчиняйтесь, лейтенант, — повысила голос я, — ты же видишь сейчас, кто звонит. ПМВ системы уже распознали мой голос и кинули геолокацию. У тебя перед глазами мое досье — все то, что ты можешь видеть со своим уровнем допуска. Я сама половину из этих систем внедряла, лейтенант. Даже регламент, по которому ты сейчас отвечаешь. Так вот ответь мне — на каком основании группа Б была расформирована? Я ничего не подписывала, в известность меня не ставили.

— Старший лейтенант, — Азаров совсем потерялся в голосе.

— Что?! — гаркнула я, — Кто тот недоумок, что подписал эту бумагу?

— Вы умерли! — крикнул Азаров, а я онемела.

Чего? Я отняла аппарат от уха и посмотрела на экран. Все так же светится. Те же трещины, минуты разговора. Все перед глазами, но…

— Что? — прокашляла я.

— Группа Б расформирована в связи с вашей смертью, Сима Андреевна. Поэтому простите, но я больше ничего не скажу. Я уверен, что это какая-то ошибка — приезжайте к нам, я ду…

Я не слышала ничего дальше.

Возвращаться всегда неприятно, немного стыдно, неуютно и сложно. Возвращаться в себя — это как резко удариться головой о бетон. Хочется материться, из глаз сыплются искры, а во рту стоит привкус приближающейся рвоты. Но с каждой секундой мир становится четче, а перед глазами все проясняется.

Когда я выходила из запоя — было так же. По сути все, что делали со мной в клинике, было прелюдией к возвращению. Создание благоприятной атмосферы, если угодно. Но не оно само, абсолютно точно нет. Вернуться — это неосознанный выбор. Чтобы там не говорили “бывшие” алкоголики и наркоманы, как бы не распинались о счастье трезвой жизни, каждый из них, кроме ненависти и отвращения к себе прошлому, всегда будет помнить то беспамятство и легкость, в котором растворялись все проблемы. И это не удивительно — безмятежна же лишь смерть. А когда в тебе “доза” — это как демодоступ в то самое никуда. И с каждым просмотром твой вечный абонемент все ближе. Это даже забавно, как в человеке с наличием инстинкта самосохранения может быть столько желания себя уничтожить. И с этим желанием, никто из них практически никогда не справляется самостоятельно. Просто в круговороте какого-то движения ты натыкаешься на триггер, который вдруг возвращает твое сознание.

“В связи с вашей смертью…”

Видимо моему подсознанию показалось, что это достойный триггер для недочеловека и недовампира.

— Ну и кто же позаботился о моей смерти? — проговорила я вслух, чтобы дать хотя какой-то выход мыслям, начавшимся клубиться в голове с новой силой, — а главное — зачем?

Сейчас мне было наплевать, что Вагнер слышит то, о чем я говорю. Он испарился из списка подозреваемых если не в момент того, как растекся лужей на моем полу, так в секунду прояснения точно. Он вообще вдруг стал для меня каким-то … каким? Мне было сложно дать определение, лучше не подходило ничего, но интуиция настырно говорила, что это важно. Словно само определение Вагнера в голове и есть часть мозаики, которую предстояло собрать. А так как альтернативой было размышление о собственной смерти, я послушно поддалась голосу разума. Вода уже совсем остыла, от чего тело покрылось мурашками, но я лишь лениво зачерпнула ее руками, щедро обдавая лицо. И пока вода собиралась у меня на кончике носа, капая в красную воду, я разглядывала свое отражение.

Вижу ли я в Вагнере Самсона сейчас? Да, так же как и пару часов назад, так же, как когда меня дергало в камере. В каждом вампире для меня навсегда будет отражаться Самсон. Но… пугает ли это меня сейчас? Ведь именно это я испытывала — страх, отвращение, ужас. Только когда Вагнер стал беспомощным — все это поутихло, но стоило ему применить внушение, как…

Я нахмурилась, проводя мокрыми ладонями по уже начавшим высыхать прядям. “Как” что?

Отражение дернулось от очередной капли, а глядя на меня своими красными глазами. Жажда кольнула желудок, когда я заметила блеск удлинившихся клыков в отражении.