Икры горели, бедра подрагивали, слезы застилали глаза. Я споткнулась о толстую ветку, спрятавшуюся под осенними листьями, и полетела на землю головой вперед.

Упала лицом прямо в жижу, колени ударились обо что-то твердое. Острая боль от глубокой царапины пронзила ногу.

Закашлявшись, я стала выплевывать грязь, но она липла к языку. Ладони горели от тщетной попытки смягчить падение. Быстро собрав конечности, как обычно собирают разбросанные вещи, я встала на дрожащих ногах. Хотела обернуться, когда вдруг почувствовала, как кончик стрелы упирается мне в спину. Стоявший позади человек с луком и стрелой в руках прижал меня к дубу. Лицо прислонилось к стволу. Я была так напугана, что не могла дышать.

– Он был для меня всем! – сказала она, и мое сердце дрогнуло и сжалось, скручиваясь десятком узлов, отчего едва могло биться. У Ланы Альдер был тихий, дрожащий голос со слабым швейцарским акцентом. – Дядя подарил мне его, когда я приехала из Цюриха. Я никого здесь не знала. Не знала языка. Были только Спот и я. Он был моим лучшим другом. Ты отняла у меня лучшего друга. Теперь у меня никого нет!

Она вонзила стрелу мне в спину. Даже если она выпустит ее, ей все равно не хватит размаха, чтобы меня убить. Но она могла сделать меня инвалидом. Мама с папой заставили меня посмотреть достаточно документальных фильмов о стрельбе из лука и ее опасности, прежде чем позволили мне начать тренировки.

А ты взяла и позволила людям завязать тебе глаза и убила собаку.

Мне хотелось задавиться холодной сырой грязью, которая так и осталась во рту. У нее был соленый, горьковатый, золистый вкус. Начался дождь, но лес был таким густым, что я почти не чувствовала его на коже. Запах мокрой земли ударил в нос, и впервые в своей жизни я захотела умереть.

Меня снова окликнул мамин голос. Папин тоже.

– Прости, – наконец сумела прохрипеть я. – Мне очень жаль. Я не видела его. У меня были завязаны глаза. Я не знала. Я не… Я не могла…

Ситуацию усугубляло то, что Лана, насколько я слышала, согласилась приехать из Нью-Мексико в лагерь в Массачусетсе, только если ей разрешат взять с собой Спота. Вот как сильно она хотела, чтобы он был здесь. Им пришлось получить кучу разрешений, чтобы псу позволили разгуливать по территории. Видимо, тот, кто заботился о нем, плохо за ним приглядывал.

Мое тело застыло будто статуя, твердое, но легко выходящее из оцепенения. Я повалюсь на землю и блевану, как только пройдет шок. Мамин голос звучал все ближе. Я знала, что она меня найдет. Между нами была такая связь, которая бывает не у всех детей с их родителями. Связь, которая ощущалась так, будто какая-то часть меня по-прежнему была в ее утробе. Мы могли почувствовать друг друга за километры. Каждый раз, когда мы с мамой обнимались, то называли это подзарядкой. Мы прижимались друг к другу животами, лежа в кровати, и мычали «бзззз», как телефон, когда его подключаешь к зарядному устройству. Потом мама говорила мне, как она счастлива, что я ее семья, и это были прекрасные слова, потому что заставляли меня почувствовать, будто она выбрала бы меня, даже если бы я не была ее дочерью.

У Ланы не было выбора.

Матери у нее тоже не было. Ее родители погибли в автомобильной аварии, а единственный в мире родственник неохотно согласился взять ее к себе, и только потому, что к ней прилагалась приличная сумма денег и имущество.

Лана жила с дядей и его подружкой, которая была намного младше него, и, по словам папы, перенесла больше пластических операций, чем три отчаянные домохозяйки округа Ориндж.

У меня потекли слезы. Я никогда не плакала.

– Я ненавижу тебя, – прошептала Лана мне на ухо. – Я ненавижу тебя, Сейлор Бреннан. Мне даже стрельба не особо нравится. Я приехала сюда, потому что мой дядя хотел отвезти мисс Дейдр в отпуск на острова Кука и счел хорошей возможностью закинуть меня туда, где за мной будут присматривать. Но я обещаю, теперь я сделаю все возможное, чтобы забрать то, что принадлежит тебе.

Мне вспомнился каждый раз, когда она называла меня уродливой за прошедшие выходные, говорила, что мое лицо портило ей настроение. И я поняла, что Лана не считала случившееся несчастным случаем. Ничто не заставит ее поверить, что это был несчастный случай. Она думала, что я нарочно забрала у нее самое дорогое забавы ради и теперь должна была поплатиться.

– Хочешь стать лучницей? Я стану лучше тебя. У тебя появится домашнее животное? Я убью его. Парень? Я уведу его. Чего бы ты ни обрела в жизни, Сейлор, я отниму это у тебя. Потому что ты отняла кое-что у меня.

Стрела впилась глубже мне в спину. Я пыталась увернуться, чтобы избавиться от боли, но она не отступала. Лана надавила сильнее.

– Перестань, – прохрипела я. – Пожалуйста. Я сожалею. Это был несчастный случай. Ты делаешь мне больно.

Лана не остановилась. Я почувствовала, как стрела пронзает кожу, добираясь до кости. Я ненавидела умолять, ненавидела просить пощады. Вскричав, я развернулась и оттолкнула ее со всей силы. Издала дикий рык, который прозвучал так, будто его издала вовсе не я. Лана отлетела назад и упала в грязь. Я бросилась к ней, как только осознала, что оттолкнула ее стрелой.

Я присела на корточки.

– Лана? О боже. Ты цела?

Что же я наделала?

Она лежала на покрывале из желтых и оранжевых листьев, глядя в дождливое небо и сонно моргая, – в точности как тот мальчик из замка много лет назад, – бросая вызов дождю, граду и ветру. Бросая вызов темноте.

Из живота Ланы торчала стрела. Красное пятно начало расползаться сквозь флисовую куртку.

Нет. Нет. Нет.

– Никогда… не прощу… тебя.

Это были последние ее слова, перед тем как нас нашли мои родители.