— Я услышала тебя, Второй, и постараюсь взять себя в руки. Приложу для этого все усилия.

Эдвард удовлетворенно вздохнул, отлично зная, что его старшая сестра не говорит "приложу все усилия" лишь для того, чтобы ее перестали на какое-то время тревожить. Если я прикладываю все усилия, справляюсь непременно, как может быть иначе, если речь идет о дочери лорда Дарроу? И не просто его дочери — первенце.

Соответственно, уже через несколько дней я появилась на музыкальном вечере у Греев вместе с Эдвардом и Эммой, где должны были появиться и наши иберийские друзья. Младшая переживала, кажется, невероятно, и старалась держаться подле меня. В ее глазах стыла растерянность и тревога, которые младшая пыталась прятать, но безуспешно.

— Ты посмотри только, Де Ла Серта появились. А я думал, траур они будут носить глубокий подольше, — шепнул мне на ухо Второй, кивнув в сторону дверей.

Сыновья посла действительно появились на музыкальном вечере. Приглашения Греи им не высылали из уважения к их потере, однако в доме наших родственников Де Ла Серта с некоторых пор стали желанными гостями. Даже несмотря на то, что иберийцы нередко выказывали мне, кузине хозяйки дома, свое пренебрежение.

— Хотя бы не бал, правила приличия, в целом, соблюдены, — покачала головой я, подозревая, что несмотря на то, что обычно для детей потеря матери становится огромным горем… Мануэль и Теодоро Де Ла Серта, вероятно, в глубине души готовы были пуститься в пляс от радости, учитывая, какое именно "наследство" получил старший из братьев от госпожи маркизы. Нет, сперва разумеется, Мануэль и Теодоро страдали, но время их скорби быстро миновало. Можно было сказать, братья оправились от своей потери молниеносно.

— И на том спасибо, — покивал Эдвард, явно с трудом сдерживаясь от улыбки. Второй считал, что, несмотря ни на что, следовало выказывать друзьям сочувствие, даже если сейчас они не очень-то в нем и нуждались. — И мне думается, наши иберийские друзья пришли в том числе в надежде увидеть тебя, Ева. Постарайся быть полюбезней и не выдать себя каким-нибудь неосторожным словом, ни Мануэль, ни Теодоро не дураки и однажды могут заметить кое-какие… признаки твоих необычных склонностей. Нам ведь не нужно, чтобы кто-то узнал о твоих увлечениях?

Как изящно назвал мою "вторую жизнь" Эдвард, в словесной эквилибристике он подчас превосходил меня, быть может, все дело в том, что Второй превосходил меня в остроумии, притом в разы, а для тренировки этого таланта необходимо виртуозно владеть речью.

— Не стоит лишний раз повторять мне то, что и без того знаю, — шепнула я близнецу, приняв самый благопристойный вид, который, по словам Эммы, напоминал ей о воскресных службах, благотворительности и непереносимой скуке. Именно такого впечатления я и добивалась.

Братья Де Ла Серта не обманули ожиданий и устроились прямо позади нас. Пришлось оборачиваться и здороваться. Напоровшись на мой взгляд, холодный как зимняя ночь, Мануэль сперва как будто смутился, но почти тут же вскинулся с возмущением, и в его глазах читался вызов. Уж не знаю, чего ради старшему сыну иберийского посла понадобилось бросать вызов именно мне, женщине.

— Вы, кажется, нам не рады, леди Ева? — напрямик спросил у меня Теодоро. Не без иронии, стоит сказать, да и спрашивать очевидное обычно младшему Де Ла Серта было не свойственно.

— Ну что вы, сэр, я чрезвычайно рада вас видеть, — ответила я настолько чопорно, что в глазах Второго затанцевали веселые черти, а иберийцы едва не заскрипели зубами.

Пусть их. Главное, чтобы не могли даже и мысли допустить о том, что леди Ева Дарроу окажется той же самой девицей, что танцует по площадям и просит позолотить ручку. После того предложения, которое получила от Мануэля Де Ла Серта Чергэн, узнай он обо мне всю правду… Даже страшно было думать.

— Ваши слова принесли мне и моему брату подлинное счастье, — ответил дежурной, наверное, затертой до дыр любезностью Теодоро и после уже не промолвил ни слова, готовясь внимать барышне, что решила развлечь собравшееся общество наверняка милой балладой. Поскольку иных баллад юные прелестные девушки знать по определению не могли.

А Чергэн пела под гитару песни о гибельной страсти, смерти и цыганской воле… Вот только такому в гостиной дома Греев не место, да и вообще ни в какой гостиной не место. К тому же леди Ева попросту не знала цыганских песен, ее бабку звали Люсия, не Лачи.

Выступило несколько одаренных музыкантш, после чего стали оборачиваться уже на меня. Вышло так, что если я появлялась на музыкальных вечерах, не выступить просто не могла. Если красота моя казалась для большинства чем-то эфемерным, то прекрасный голос и виртуозную игру на фортепиано отмечали все, а так как в остальном я мало заслуживала комплиментов, восхвалять мои музыкальные дарования не уставали все, кто желал так или иначе пользоваться благосклонностью моего батюшки, лорда Николаса Дарроу, и матушки, что тоже обладала определенным влиянием в свете, причем не только из-за всемогущества мужа.

Я без ложного стеснения уселась за рояль, несколько секунд поразминала пальцы, заодно думая над тем, что же можно сыграть, учитывая, что наиболее популярные в этом сезоне пьесы и баллады уже успели исполнить другие гостьи. Не повторять же, право слово.

Неожиданно у меня появилась шальная мысль шокировать гостей семейства Грей. Не слишком сильно, однако достаточно чувствительно, чтобы обо мне еще какое-то время говорили, причем тем самым шепотом, которым пересказывают самые пикантные сплетни. Быть леди Евой Дарроу подчас так невыносимо душно, если нет возможности сбежать в табор и походить по улицам, шурша длинными цветастыми юбками и звеня браслетами.