— Прям как плохой парень теперь. Курю, не пью, разве что.

— И это дело поправимое, — подмигнул он. — Дело сделаем, можно будет гульнуть по тёлкам.

— Ага, чтоб пузом их бить, — улыбнулся я в ответ, засунул сигарету в рот и, прикурив её, аккуратно втянул дым в рот.

Горечь. Словно обычный дым втянул. И опять горло слегка жжёт, но в этот раз желание откашляться было куда меньше. Я вопросительно посмотрел на Малу, но тот лишь кивнул головой.

— Ты продолжай, продолжай…

Я продолжил. Продолжил до тех пор, пока голова не закружилась и не стало поташнивать. Успокоиться не успокоился, но в голове всё было так, словно я немного покрутился вокруг собственной оси. Когда я закончил первую сигарету, то эти ощущения уже успешно укоренились в моём сознании. А ещё притупилось желание кушать, хотя до этого я не брал и крошки в рот, что сказывалось на моём желании почревоугодствовать.

— Ложь, — пробормотал я, положив сигарету в пепельницу. — Ни капельки не успокоился, но теперь кружится голова.

— Ну ещё бы, ты целую сигарету в первый раз дунул.

— Много?

— Для новичка. Жаль, мне не грозит вспомнить свои старые добрые времена, хотя, если выкурить за раз сразу всю пачку, думаю, что торкнет.

— Давно курить начал?

— Да с лет так… может двенадцати. Или раньше ещё. Я не помню. Но в нижнем городе многие из детей сразу начинают «взрослую» жизнь.

— Так послушаешь, и прямо город-ад.

— Скорее дерьмо встречается чаще, хотя со стороны выглядит вполне обычным. Это не как в фильмах показывают, что там друг друга мочат прямо на улицах, а в улочках тут же грабят, насилуют и убивают. Да, бывает, но не в таких масштабах и не так открыто.

Он взял со стола автомат.

— Это, я так понимаю, наш? Тот, что мы одолжили у наркоторговцев?

— Да, нам теперь дают те, что мы стащили, — усмехнулся он, похлопав по автомату. — Попросил что-нибудь менее скорострельное, а то те вообще жрали патроны, как пуганые. Это бельгийский лёгкий автомат «Лингер» с не самой высокой скорострельностью, но зато с хорошей точностью и относительной неприхотливостью под стандартный патрон пять-пятьдесят шесть. Сейчас можем загрузить и свои патроны, кстати.

— Свои?

— Бронебойные. Кое-что я всё же прикарманил, — он кивнул на угол комнаты, где лежал матрас. — Пластид, например.

— Я думал, что ты всё отдал, — заметил я.

— Кое-что оставил себе. Ещё в самом начале загрузил в машину отдельно. Стволы тоже хотел, конечно, но… Но простим эту дурочку. Короче, есть бронебои, есть взрывчатка, там ещё несколько гранат светошумовых есть, обычных тоже хватает.

— Зато стволов к ним нет.

— Именно! — сделал он руку пистолетом и указал на меня. — Если только из жопы ими не стрелять.

— Думаю, что тогда Сирень можно назвать двустволкой.

Малу посмотрела на меня удивлённым взглядом. После чего расхохотался.

— Сирень! Двустволка! Она тя сейчас, бля, не слышит! — он схватился за живот в приступе смеха. — Сука… Двустволка!

Угорал, как сумасшедший, пока не выронил автомат. Но и после этого продолжал хохотать, словно принял грамм. Обхохатывался минуту, если не больше. Его смех, действительно искренний, заставил меня тоже улыбнуться.

— Ну ты дал… Боже… двустволка… блять, я просто не могу, сука… охереть, — он стёр слёзы с глаз. — Ты чо, главный стендапер в классе?

— Нет, просто представил себе эту картину.

— Я тоже, — выдохнул он. — Блин… С тобой не соскучишься, братан. Но нам надо заняться одним важным делом.

Он взял со стола автомат и кинул мне. Я поймал его одной рукой.

— На автомат сто пятьдесят патронов, нам надо протереть всё, чтоб там ненароком ничего не осталось. Да и автоматы тоже, если вдруг что там выроним, и так далее.

— А взрывчатка?

— А что ты собрался взрывать? — спросил Малу. — Мы делаем всё тихо.

После этого мы сидели и буквально намывали автоматы. Потом проверяли, аккуратно складывали в сумки, чтоб на них ничего не попало. Проверяли одежду, чтоб на каждого было, инструменты для вскрытия, план задний. Нам явно было чем заняться, и это помогало мне отвлечься от случившегося и того, что ещё случится.

Натали и Наталиэль боялись, что я стану похожим на этих людей, но всё немного иначе — я стал не просто похожим, а таким же.