Нас всё пугают расслоением то на бедных и богатых, то на смертных и бессмертных, но впереди уже грозно блещет огнём и молниями расслоение на админов и простых пользователей виртуального мира, а это пострашнее.

Невдалый кивнул мне в сторону далёкой реки, там по берегам красивые заросли из плакучих ив, библейски огромных, с горестно свисающими до воды ветвями.

Худерман с неохотой пошёл следом, а я на ходу спросил:

– А у твоего напарника чего сумрачность на челе? Тоже лошадка копытце подвернула?

Он взглянул на меня с укором.

– Шеф… У него напарница погибла. Из энпээсов!.. Час назад наткнулись на стадо кабанов в зарослях. Один так с ходу рванул клыками, что распорол от живота до горла!

– Погибла? – спросил я.

– С такими ранами не лечат, – огрызнулся он. – Не в этой эпохе.

Я сказал с сочувствием:

– Что-то ценное несла?

– Нет, – ответил он почему-то рассерженно, – как раз налегке. Могла бы убежать, но загородила нас. Кабанов пятеро, все на пару левлов выше.

Я отмахнулся.

– Если ничего ценного не тащила, какие проблемы? Сделает новую. Это проще, чем тащиться воскрешать на край карты.

Он дёрнулся.

– Как это? Она из-за нас погибла!.. Он должен её реснуть, иначе через двадцать четыре часа исчезнет безвозвратно!

Невдалый, что шёл молча, наконец сказал на ходу:

– Шеф прав. Проще новую сделать. Или другую взять. В деревнях женщин навалом. Минчин делал. Он тихий-тихий, но насчёт женщин…

Что-то в голосе показалось не совсем, я переспросил:

– Так и сделаешь?

Он вздохнул.

– Да это я так, вам поддакиваю из подхалимажа. Он сам из-за лошади страдает, а здесь всё-таки выше, хотя и лошадь человек. Правда, женщина – это женщина. Пусть и не совсем настоящая, но теперь настоящим далеко до наших ненастоящих. Наши даже в черновых вариантах как-то вот. Хоть из плоти и говна нам ближе, кто спорит, мы сами из такого же звёздного субстрата…

Я отмахнулся.

– Что ты несёшь? Посмотри на Теодора.

Худерман вздохнул, повёл плечами, посмотрел по сторонам.

– Шеф вообще-то прав, – произнёс он нехотя. – Мы слишком всё реалистично сделали. А так, конечно, надо помнить, что это лишь программы.

Невдалый сказал с мягким укором:

– Люди тоже пиксели… если вот так вдуматься. Так что не надо вот это всё… Нехорошо.

Худерман сказал в стиле Понтия Пилата:

– А что хорошо?

Невдалый взглянул с недоумением.

– Папа и мама не объяснили?

Худерман отвёл взгляд, в жесте полной беспомощности развёл руками.

– Всё нам объясняли. Да что с того? Кто-то сразу забыл, кто-то позже. А кто не забыл, тому хуже. Мир меняется, и кто живёт по старым правилам – проигрывает с треском. Потому шеф прав, хотя нам и не нравится такая правота. И «хорошо-плохо» уже другие, а не те, что были у нас.

Невдалый посмотрел с подозрением, всерьёз или прикалывается, да и шефом величает очень уж подобострастно, такое не личит великому математику, лауреату десятка международных премий.

– Что, – спросил он, – меняются даже фундаментальные?.. Не верю, как говорил инженер Алексеев.

Худерман сказал с покровительственной ноткой:

– Инженер так бы не сказал! Это брякнул, когда из инженеров ушёл в артисты, прости за бранное слово, а сделал это в минуту упадка и дезориентации.

– Обязательно упадка? – переспросил Невдалый.

– А разве из инженеров в артисты не вершина падения?

Невдалый обратил взгляд, полный беспомощности, на меня, я ответил с неохотой:

– Неандерталец в нём взял верх, разве мы не люди? Эти существа, вообще-то, хрупкие цветы в плане психики. Что-то сломило с хрустом, пошёл зарабатывать дешёвую славу среди простых и очень простых. А ещё большие деньги, инженерам так не платят.

– Актёрам тогда платили много меньше, – уточнил я, а Худерман вздохнул, как о потерянном золотом веке.

– Скоро их всех заменим сгенерированными персами!

– Пора, – сказал Невдалый кровожадно.

Худерман сказал, опередив меня:

– Зато слава среди грузчиков и полуинтеллигентов уже тогда была ого-го! Повыше, чем у какого-то Менделеева или Павлова. Так что не надо эти неандертальские штучки. На свете нет ничего, кроме математики!

Невдалый хрюкнул недовольно и ускорил шаг, нарочито загребая ступнями, как ходили, по его мнению, неандертальцы. Пусть он тоже математик, но он за справедливость, как и положено марксисту. А марксист потому, что борода как у Карла Маркса.