Смачно ругнувшись, выныриваю из окопа, поднимая пулемет над бруствером, одновременно уперев ногу в окоп. Наша попытка отразить воздушный удар врага (а все из-за слишком поспешной стрельбы расчета, у первого номера которого не выдержали нервы) спровоцировала фрицевских летчиков, очевидно, решивших все же отбомбиться по роте! Ибо, набрав высоту, «лаптежники» дружно перевернулись в воздухе, начиная пикировать к траншеям.

– Всем огонь по врагу! Всем огонь!!!

Новая очередь уходит далеко в стороне от падающих вниз самолетов – я фиксирую это по обесцвеченным солнцем трассам. Сердце колотится в груди все более часто, в горле застывает ком, руки холодеют – паника заполоняет сознание. Блин, да еще чуть-чуть, и я потеряю над собой контроль! Но выплеск адреналина в кровь одновременно обострил работу мозга, и, захваченный внезапной, но показавшейся такой разумной догадкой, я выпустил остаток диска заметно ниже самолета, но прямо по его курсу. Блеклые светлячки уткнулись уже в хвостовую часть бомбера, и, кажется, пара их все же нашла свою цель…

– Поздравляем! Вы получили навык «новичок-зенитчик»!

– Диск, срочно!

Я подстегнул замешкавшегося второго номера и одновременно что есть силы закричал:

– Стреляйте ниже! Пусть очереди ложатся по курсу, фрицы их сами догонят!!!

Перезарядить пулемет я уже не успел. Один из «лаптежников», прямо перед которым скрестились очереди сразу двух «дегтяревых», поспешно дернулся в сторону, и отвесно падающая «капля» мощной авиабомбы, отделившаяся от самолета, полетела уже в сторону от наших позиций. Но второй летчик с курса не свернул, и сброшенные им двести пятьдесят килограммов взрывчатки и металла устремились к окопам. Последним, что я увидел, прежде чем распластаться на дне траншеи, была неожиданно ударившая с тыла очередь зенитки, перехлестнувшая и развалившая «юнкерс» прямо в воздухе, на выходе из пикирования. Значит, не всех батарейцев накрыло полусотками, смогли наши если не дать отпор, то хотя бы отомстить…

А потом пара практически синхронных чудовищных толчков земли подкинула мое тело на полметра вверх, жестко ударив о стенку хода сообщения так, что перехватило дыхание. И одновременно со страшным грохотом меня обдало тугой волной горячего воздуха, больно хлестнувшего по лицу и раскрытым глазам земляной взвесью…

Пришел в себя я оттого, что кто-то взял в руки мою голову и принялся активно ее трясти. Сквозь противный писк в ушах раздаются какие-то звуки, которые я так и не смог разобрать, а попытавшись открыть глаза, сперва ощутил жуткую резь, а чуть позже осознал, что они ничего не видят. Паника вновь накрыла сознание, но тут кто-то резко плеснул мне воды в лицо, и пока я не опомнился, принялся промывать глаза.

Вначале я было дернулся в сторону от неожиданности, но тут же узнал узкие, тонкие, нежные пальчики, касающиеся моей кожи, и успокоился, перестал вырываться. А вскоре вода смыла грязь, и я почувствовал, что вижу свет. Вновь попытался раскрыть глаза, и в этот раз вполне успешно: сквозь цветные, все еще бликующие перед взором пятна мне удалось разглядеть встревоженное лицо любимой женщины.

– Все хорошо, Оль, все хорошо…

Казачка порывисто меня обняла и тут же отстранилась:

– Не ранен, слава богу, не ранен… Сейчас, Ром, я к тебе вернусь, сейчас. Ребят надо осмотреть, есть раненые…

– Иди…

Я не стал препятствовать жене выполнять ее долг, хотя пару минут спустя после того, как она поспешно удалилась по ходу сообщения, вспомнил о вновь назначенных санитарах. Интересно, они хоть как-то ей помогают? Если нет, я такое этим уродцам устрою…

– Ну, ты как, Рома, воевать сможешь?!

Севший на корточки и привалившийся спиной к ходу сообщения политрук внимательно, можно сказать, заботливо смотрит мне в глаза. Писк в ушах немного отступил, так что вопрос я расслышал хорошо, но, прежде чем ответить, замечаю справа какое-то движение. Заинтересовавшись, чуть повернулся в сторону (движение тут же отозвалось резкой головной болью) и разглядел, как Усов увлеченно чистит пулемет.

– Смогу, конечно… Особенно когда такие орлы во вторых номерах! «Дегтярев» как часы работать станет!

Боец смутился от шутливой похвалы, но продолжил увлеченно чистить оружие. А вот Двуреченских усмехнулся, но как-то уж совсем невесело:

– Бомба рухнула впереди окопов, но долбанула знатно. Завалило траншею в тридцати метрах левее, одного бойца наглухо, задохнулся. И грудина у него была вся поломана… Еще двое также выбыли с переломами. И кормовые стрелки «лаптежников» накрыли одного нашего пулеметчика плюс ранили его второго номера. Пяти человек как не бывало.

– Могло быть и хуже.

Улыбка окончательно сползла с лица Ивана.

– Так еще не вечер, Рома. Немцы вон уже разворачиваются для атаки на высоту.

Слова политрука привели меня в чувство. Разом отбросив тлетворную слабость и апатию, я резко выпрямился, несмотря на очередной спазм головной боли. Первым, что бросилось в глаза, была огромная, глубокая воронка, оставленная авиабомбой. В месте ее падения узкая линия траншеи пресеклась земляной перемычкой – недлинной, всего метров пять. Но фактически рубеж обороны теперь разделен на две части.

Секунду спустя я разглядел и врага: от подножия высоты в сторону роты уже начали движение четыре «тройки» и пять бронетранспортеров с десантом. Хреновые дела, хотя я боялся, что «коробочек» будет больше… Да только надеялся, что сегодня и вовсе обойдемся без боя…

– Усов!

– Я!

– Найди санинструктора Самсонову и передай ей мой приказ: срочно, повторяю, срочно убыть на ротный санпункт! В окопах пусть остаются санитары! И боец Степанов должен быть рядом с ней, ему приказываю неотложно находиться рядом с санинструктором и не пускать ее в траншеи во время боя! Передай, что он головой за нее отвечает! Выполнять!!!