Я закрываю глаза.

Все произошло предположительно так.

Это напишут в протоколе судебного заседания.

Вам же я могу сказать, что не Карл перерезал Перл горло. Это сделала Лоретта.

Это Лоретта перерезала ей горло одним быстрым движением, схватила меня за руку и вытолкнула за дверь, и заперла внутри и Карла, и умирающую Перл, его оружие и его журнал, который она незаметно подсунула в сумку и в котором он подробно описывал каждое убийство, которое совершил.

Хранилище закрылось, как холодильник, как катакомба, как могила.

— Прости, — сказала Лоретта, защелкивая замок.

— За что? — прокричал Карл, молотя в дверь изнутри.

Я заметила, как на глаза Лоретты навернулись слезы.

— Мне не хватает сестры! — прокричала она в ответ.

Вместе с этими словами щелкнули, вставая на место, тяжелые шестерни засова.

Мы венчаем вершину холма, который состоит из предательств, измен и предательств; я слышу, как Карл молотит кулаками в дверь, но звук этот уходит все дальше и дальше, пока не превращается в слабую тень, в далекое эхо.

Потом я помню: Лоретта куда-то звонит.

Потом я помню: я уже на улице. Вдалеке ревут сирены.

Потом я помню: меня обнимают. Я слышу слово «беги». Беги так, точно бежать — это твоя работа.

Потом я помню: Лоретта исчезла, а из-за угла показались полицейские машины.

Потом я помню: я сижу в убийственной хижине. Все мои вещи в сумке, моя повязка на глаз, мои рубины, моя брошь в форме раковины-наутилуса, в форме урагана.

А потом я знаю. Я знаю, что на моих глазах кто-то только что погиб и этого кого-то звали Перл, а значит, моя подруга Перл тоже отчасти погибла.

А потом я знаю, что уже ничего не знаю, вообще ничего, совсем.

Я иду по пустынной улице, очень осторожно. Нахожу телефон-автомат и набираю номер.

— Ну что, звезда моя, — говорит Фаррен, — ты и на этот раз справилась.

— Я ненавижу тебя разочаровывать, Фаррен, — говорю я, — ненавижу больше всего на свете.

— Ты же всегда отлично справлялась. Вот же засада! Объясни мне все поподробнее еще раз.

— Карл в тюрьме.

— Да! Точно. А ты покинула рабочее место без официального увольнения?

— Все так.

— В смысле, никто тебя не увольнял.

— Именно.

— Так вот знай. Я разочарована. Очень разочарована.

— Можешь, пожалуйста, найти мне какую-нибудь другую работу?

— Я ничего не могу тебе найти! — Фаррен смеется, потом вздыхает: — Милая, — я слышу, как она стучит ногтями по столу, наматывая телефонный провод на указательный палец, — мне не стоило даже отвечать на твой звонок, — последнее она шепчет уже совсем тихо.

Я надеюсь, ее мягкая интонация — это хоть какой-то намек на спасение и я еще могу сделать что-то, чтобы все исправить.

— Я могу все исправить! — говорю я. — Как я могу все исправить?

— То, что ты свалила просто так, нехило испоганило всю работу. Понимаешь?

— Понимаю.

— А мне кажется, не понимаешь.

— Просто скажи, что мне сделать, и я сделаю это. Что угодно. Ты же меня знаешь, я та еще зануда.

— Ну так отправляйся назад в прошлое и сделай так, чтобы ничего этого не случилось. Потому что ты тут со всей определенностью вставила себе палки в колеса на пути к стабильности.

— Правда?

— Девочка, я тебя умоляю. Бросить рабочее место. Заниматься преступной деятельностью без должной осмотрительности. Я не знаю, это тянет примерно на пятнадцать штрафных баллов, а может, даже и больше.

— О, нет. Нет, нет, нет.

— Так, только не плачь, не плачь, пожалуйста, — говорит Фарен, — ты знаешь процедуру для беглых временных. Знаешь ведь, милая?

— Знаю.

— Хорошо. Сверься со своим ежедневником и следуй правилам. Мне пора идти. — Фаррен прикрывает динамик и кричит куда-то в сторону: — Я за пиццу!

— Подожди. Подожди минутку, — говорю я.

— Боюсь, я не могу говорить с тобой из-за этой испоганенной работы. Мы не можем подвергать агентство опасности, ты же знаешь.

— Знаю.

— Прежде всего я должна защищать агентство, понимаешь?

— Понимаю.

— Так что не звони мне в ближайшее время. Не присылай никаких открыток и даже с днем рождения не поздравляй. Просто исчезни. Свали. Уйди. Хорошо?

Фаррен снова прикрывает динамик и кричит: Разумеется, пепперони!