Бубен снова бросает на нее косой – заинтересованный – взгляд. Возможно, такая мстительность в столь юном существе вызывает у него удивление. Возможно – одобрение.

Голос Инты крепнет, становится громче, тверже и резче. Она больше не плачет.

– Я сделаю то, что хотел дед. Наизнанку вывернусь, но сделаю. Если эта хреновина и правда такая крутая – если это правда будет сила, чтобы перевернуть мир, – тогда ублюдки еще пожалеют, что…

Она умолкает, не в состоянии вот так разом осмыслить, кто именно и о чем конкретно должен пожалеть. Ясно одно: расплата ждет всех. Всех, из-за которых погибли и дед, и отец ее, и Марк, и столько народу гибнет вот прямо сейчас – там, внизу, в воде. Конец им, говнюкам. Конец.

– Не спеши с решениями, – советует Бубен.

И – до поры до времени – снова сосредотачивается на управлении.

Грудь теснит, но Майя вдыхает поглубже и идет себе дальше. Перехватывает взгляд мужчины, сидящего за соседним с не-Давидом столиком. Мужчина посылает ей ободряющую улыбку и слегка салютует чашкой. У него короткая русая косица и тектонические складки вместо морщин. Но за ними просматривается и другое лицо. И много еще других.

Возможно, в этой версии у вас и правда есть шанс. Как думаешь?

Почему-то ей кажется, что это не про нее и Давида. Может, «вас» тут означает что-то более глобальное. Кто его знает, думает Майя. Кто знает…

Никто. Но все равно – не бойся.

Майя кивает, мысленно благодарит. Доходит до двери с колокольчиком и распахивает ее.

За дверью – чистая, свободная, бескрайняя белизна.