Утром, садясь в машину, бросая пышнощекому бледному Василию: «Привет!»— Иван Кузьмич успел оглянуться через плечо (аж шея хрустнула!) на свои окна и в одном из них увидел Марию. Жена и прежде уходила из дома чуть позже Потапова, чтобы не пользоваться его «черным вороном», как величала она потаповскую персоналку. Невеселая у него жена, ух! — характерец… Но — своя. Во всяком случае, не притворяется. Не потому ли так долго и живут они вместе, восемнадцать лет, по нынешним меркам — вечность? И не оттого ли переходить от нее на «другую сторону Волги» Потапову совершенно не хочется? А Сергей, которому сегодня в военкомат на медкомиссию, за утренним чаем впервые за много лет улыбнулся родителям, каждому персонально.

— Слыхали? — как всегда, не отворачиваясь от дороги, словно с самим собой разговаривая, начал Василий очередную новость. — Террористы лайнер захватили…

— А почему не космический корабль? — потирая руки, будто они у него чесались, перебил Василия Потапов.

— Не понял…

— Скучно, Вася. Одно и то же.

— А я про что?! Думаете, у нас не угоняют? Да сколько угодно. Вчера по «голосу»…

— Скучно.

Помолчали. Машина выруливала к площади, где еще позавчера какой-то умелец рассыпал по асфальту стеклянные палочки, и Потапов жадно вслушивался: захрустят они под его машиной или нет? Не захрустели. Должно быть, вымели уборочной машиной, а может, раздавлены уже все, за два-то дня. «Хорошо, что не захрустели, — отметил для себя Иван Кузьмич. — Неприятно, когда под тобой что-то хрустит, ломается».

— Иван Кузьмич, вам ботинки западные не нужны?

— Чего-чего? Какие ботинки?

— Есть вариант. У вас ведь сорок второй? Имеются темно-коричневые, «саламандра» на микропоре, весят, как те перчатки, грамм по сто штука. Берите, не пожалеете. Ваша фирма таких не выпускает. Запчасти не те на вашей фирме.

— Послушай, Вася, а ведь ты американец.

— Не понял.

— Потенциальный, конечно. В тебе деловая жилка развита слишком.

— Что, плохо опять?

— Нет, скучно опять же.

— Какой-то вы, извиняюсь, скучный сегодня, товарищ директор.

И тут, прямо перед собой, сквозь переднее ветровое стекло, в конце фабричной улицы Потапов увидел трубу. Кирпичная, с закопченным верхом, этакая морковка немытая, — прямиком из земли! Дыма над ней уже давно не наблюдалось, фабричную котельную прикрыли года три тому назад, подключив фабрику к общегородской теплоцентрали. Труба превратилась в анахронизм.

«Труба зовет!» — улыбнулся Потапов. — Зовет не только сына в армию, но и меня — куда-то.

Потапов выбрался из машины возле проходной, ничего не сказав Василию, который несколько секунд наблюдал за удаляющимся шефом, поджав тонкие губы столь неистово, что рот у него превратился в пучок морщин, а затем с настроением высморкался прямо в форточку «черного ворона».

У проходной Потапов еще издали приметил розовые штаны: Настя! Вчера, перед отбытием в сон, Иван Кузьмич написал ей рекомендательное письмо, где самым серьезным слогом разъяснял неизвестному, однако неизбежному владыке Настиной судьбы, что девушка она замечательно честная, умная, открытая, самостоятельная и в то же время наивная и что положиться на нее можно, потому как закваска у нее земная, крестьянская, корневая — не эфемерная. И что помочь ей необходимо, и так далее, и тому подобное, в лучшем виде. Сейчас в конторе секретарша Софья Михайловна Кольраби отпечатает письмецо на фирменном бланке, и — в светлый путь, Анастасия.

— Здравствуй. Я тебе тут кое-что сочинил. В смысле рекомендательной записки. Сейчас отпечатают и забирай. Когда едешь-то?

— Завтра.

— Куда? Неужто на БАМ?

— Ближе.

— Куда именно?

— В Щелкуны.

— Та-ак. И ты, что же, в деревне жить собираешься?

— У меня там мама.

— Мама? Ах, да… Послушай, а мама твоя песни поет?

— Запоешь! На двенадцать домов один дед Афанасий в мужчинах числится. Остальные, как я, — на гастролях. Поеду, заберу мамку.

— Куда заберешь-то? У мамки хоть дом имеется. У тебя же…

— Ну, или останусь у нее. Там видно будет.

— Билет-то есть? До Щелкунов?

— Будет.

— Просьбу мою можешь исполнить?

— Могу.

— Вот и хорошо. У меня тут сто рублей — отначка, «подкожные». Может, пригодятся? Бери тогда… У тебя ведь не густо с деньгами?

— Возьму.

— Вот и хорошо. Я их — в конверт, вместе с рекомендацией…

— А сомневались-то чего? Сунули б в конверт, без предисловий. Думаете, спасибо только в лицо говорят?

— Извини, дочка, но так, по-моему, лучше: в лицо. И проклинать, и благодарить. Сергею-то напиши, он в армию служить уходит.

— Куда ж я ему напишу?

— А ты мне сперва напиши: я передам. Договорились?

— Вам напишу, а ему — погожу.

Потапов двинул в проходную. Возле вертушки, рядом с мрачноватым, еще не старым вохровцем топтался, поскрипывая протезом, Георгий Поликарпович. Зеленая шляпа на его голове была то ли вычищена щеткой, то ли просто выбита о колено, во всяком случае шляпа сегодня смотрелась опрятнее и в некотором смысле торжественнее.