– Можешь для меня кое-что сделать, папа?

– Все, что пожелаешь.

Прежде Тревор с отцом не особо ладили. Не будь сейчас молодой человек так глубоко погружен в собственные мысли, он заметил бы значительную перемену, произошедшую с Джорджем.

– Проверь список убитых, раненых и пропавших без вести. Выясни, выкарабкался ли сержант Ричард Страуд.

– Сынок, тебе не следует волноваться…

– Выполнишь мою просьбу? – простонал Тревор, чувствуя почти физический дискомфорт от посещения отца.

– Да-да, конечно, – поспешил заверить Джордж, видя растущее беспокойство сына. – Страуд, говоришь?

– Да. Ричард Страуд.

– Твой друг?

– Да. Всем сердцем надеюсь, что он не погиб. В противном случае его смерть будет на моей совести.

– Как такое возможно, Тревор?

– Потому что последнее, что я помню, – это то, как я завалился спать на его койке.

– Пссс, Страуд! Не спишь, приятель?

– Нет, – последовал ворчливый ответ. – Ради всего святого, Ловелас, сейчас три часа ночи. Ты пьян, что ли?

– А не пропустить ли нам по стаканчику?

Ричард Страуд сел на своей койке, прогоняя остатки сна.

– Те еще выдались выходные, а?

– Прекрасно провел время. Ты когда-нибудь испытывал оргазм?

Страуд засмеялся.

– Ты чертовски пьян. Давай я помогу тебе снять брюки.

– Оргазм, оргазм. Помнится, за прошедшую ночь я пережил три. Или четыре?

– Четыре? Это рекорд даже для тебя, не так ли?

Тревор нацелил дрожащий палец прямо на кончик носа Ричарда.

– П-послушай-ка, С-Страуд. Т-ты всегда д-ду-маешь обо мне с-самое х-худшее. Я о выпивке тебе говорю. Оргазм называется. Мешаешь водку с ликером и… Я уже без брюк или как?

– Будешь, если по очереди поднимешь ноги.

– Ох! – Тревор Рул повалился на койку Ричарда, увлекая того за собой и глупо ухмыляясь. – Знаешь Беки?

– А мне казалось, ее зовут Бренда, – отозвался Страуд, высвобождаясь из хватки приятеля.

– Ах да. Когда я теперь о ней вспоминаю, мне думается – я точно уверен! – что ее имя Бренда. И у нее отличные ножки. – Он похотливо подмигнул Ричарду, пока тот стаскивал с него рубашку. – А бедра какие сильные! Понимаешь, что я имею в виду?

Страуд лишь засмеялся и покачал головой:

– Понимаю, конечно, но не считаю, что полковник Дэниелс пришел бы в восторг, узнав, как ты тут разглагольствуешь о сильных бедрах его дочери.

– Мне кажется, я ее люблю, – заявил Тревор с серьезностью, на которую способен только очень пьяный человек. Заявление было подкреплено громкой отрыжкой.

– Не сомневаюсь. На прошлой неделе ты был влюблен в брюнетку-секретаршу с третьего этажа. А неделей ранее ее место в твоем сердце занимала блондинка-журналистка. Ну же, Ловелас, давай положим тебя на твою собственную койку.

Обхватив Тревора одной рукой, он попытался поднять его, но тот был невероятно тяжел, и лишь глупо ухмылялся.

– Ладно, у меня идея получше, – сказал Ричард, осознав, что с приятелем ему не справиться. – Почему бы тебе просто не переночевать на моей койке?

Тревор красноречиво откинулся на подушки, а Страуд стал пробираться в темноте к его койке. Устроившись на матрасе, он произнес:

– Спокойной ночи!

Подняв голову, он заметил, как Тревор машет ему рукой.

– Спокойной ночи! – повторил он.

В ту ночь в посольстве взорвалась заложенная террористами бомба.

Выздоровление Тревора оказалось более болезненным, чем он предполагал. Пришлось провести месяц в госпитале в Западной Германии, прежде чем его отправили домой. Светила медицины, осматривавшие его, выходили из палаты, угрюмо качая головой. Левая часть его тела продолжала оставаться недвижимой.

– Подлатайте меня, – настойчиво повторял Тревор, – сделайте, что в ваших силах. А закончу я сам. Верьте моим словам – отсюда выйду на своих ногах.

Он заставлял сиделок читать ему все газетные статьи о взрыве в посольстве, переживая по очереди недоверие, затем отчаяние и, наконец, гнев. Гнев был особенно целителен, потому что давал силы бороться с болью, мириться с последствиями операций, следовавших одна за другой, выдерживать продолжительные курсы физиотерапии.

Получив официальное увольнение из морской пехоты, он решил избавиться от короткой военной стрижки и отрастить волосы. Медсестру, приходившую брить его каждое утро, уговорил оставить ему усы. От глазного протеза Тревор отказался.