«Да что же это за мир такой, где каждый второй — монстр, даже по сравнению с самыми подготовленными людьми моего мира?».

Также во время разговора с ней, не раз и не два у меня возникало чувство, что сейчас появятся парни в рясах и потащат меня в застенки, чтобы пытками выяснить, что со мной не так? Вопросы, кто я такой на самом деле, всяческие намёки, хотя я вроде как развеял их подозрения…

Это уже потом я осознал, что хоть за мной и никого нет, но Главу Рода никто просто так не может взять и куда-то потащить. Вернее, я хотел в это верить но готовился к худшему. Ну не привык я к своему, ничем не подкреплённому статусу, где владение Родовой магией является главным показателем этого самого статуса. И это пока тоже было проблемой.

Но подоплёка этой проверки была совсем иной, как оказалось. И всё было не столь страшно для меня, знай я некоторые факты, но оказалось шокирующим для человека не выросшего в этом мире. А этот мир жил по абсолютно сумасшедшим законам, с каждым днём не переставая меня удивлять.

История помнит случаи, когда люди вдруг начинали вести себя странно. И это замечалось в обществе, не говоря уже о родных. Изменившиеся разительно меняли стиль жизни, внезапно меняли свои привычки... Неизменным было только одно: это всегда происходило только с родовитыми.

С теми, кого их собственные Хранители наделили силой при инициации. Понятно, что далеко не каждый такой случай становился достоянием общественности, ибо есть такое понятие, как «дела Рода», но — бывало.

Считалось, Хранители, по своему выбору, могут даровать кому-то из Рода личные качества его предков, пользовавшихся Силой задолго до тебя. И не всегда эти качества были во благо. Но при этом все также знали, что дарованное Хранителями Рода единожды — не может быть отобрано. Это было незыблемым правилом.

Вот только речь не шла о дополнительном даре, зовущимся здесь камат, что в переводе на один из местных языков означало «снег под солнцем». Откуда взялось такое странное название, я мог только догадываться, но сути это не меняло: получивший камат — всегда менялся.

Человек, до этого бывший суровым, мог обзавестись нерешительностью, которая была присуща его прадеду или двоюродному дяде. И естественно, что это меняло поведение человека, который из-за приобретённой черты характера начинал принимать либо более взвешенные решения, либо же не решаясь действовать там, где это нужно.

Любая монета всегда имеет две стороны, а любой дар, при всей его полезности, всегда имел «побочку».

Именно на этот камат и списали странное поведение, вовсе не присущее мальчику моего возраста.

Причём, списали все: Георг, Константин, прислуга, а теперь и Малика он Фарен, которая до этого предполагала самое худшее. То худшее, чем занимаются инквизиторы Церкви Святого Аарона — одержимость.

И эти чётки, которые сейчас покоились у меня в кармане, и этот поединок, где местный «боккен» был сделан из какого-то всеми святыми освящённого древа, и эти нелепые расспросы… Всё это было попыткой выявить во мне демона.

В этом была виновата только Мари он Бат, которая раскопав где-то почти рассыпавшийся в прах фолиант, относящийся к запрещённой Церковью литературе, чудом сумела среди уцелевших листов найти ритуал усиления магического дара, с помощью призыва и подчинения тех, кого никогда не стоит звать в это мир.

Никогда и ни за что!

Но Мари он Бат настолько отчаялась, что на любые последствия было уже плевать: ей во что бы то ни стало нужно было передать свой магический дар единственному сыну.

И тогда она обратилась к демонам. Сама того не зная, она подписала собственному сыну смертный приговор.

Почему, спросите вы?

Да потому, что жить мне осталось не больше месяца.

— Я сейчас совершенно не интересуюсь, чем ты руководствовался, Костя, — меланхолично постукивая кончиком ручки по столешнице, я пытался не сорваться. — Это мне как раз-то и понятно. Тут, как бы вопрос только один. И я к нему вернусь немного позже.

Пубертат и гормональная буря в организме сейчас диктовали одно. А весь прожитый опыт советовал сохранять ясность ума и не поддаваться гневу. И я уже не говорю о том, что разнос подчинённого в исполнении двенадцатилетнего пацана, будет выглядеть, как простая истерика мальца, которого мама в торговом центре не пустила в игровую комнату. Эту картину не исправит даже родовой перстень, красующийся на моём пальце.

— Меня интересует другое, — почувствовав желание воткнуть эту ручку в столешницу, чтобы она, хрустнув, разлетелась к чертям на мелкие осколки, я всё же аккуратно отложил её в сторону. От греха подальше. — Какого ты… прости, хрена не сказал, что мы едем к одной из он Фаренов?