Он приподнял свою мохнатую шапку и решительно двинулся к выходу.

Я заметил, что он опять не доехал до места, а вышел на остановку раньше.

Клевцов с надеждой смотрел на мотор: вдруг заработает сам, без его помощи. Хорошо, что мотор отказал именно здесь, на лоне природы. Можно разобраться, что к чему, и ехать дальше, а пока есть возможность насладиться пением птиц и подышать свежим воздухом.

Что же, однако, случилось? Машина вроде бы в полной исправности, а ехать не хочет. Интересно, почему?… А потому что, оказывается, в баке ни капли горючего. Докатался. Придётся сидеть и ждать. Раньше или позже, но найдётся же шофёр, готовый поделиться бензинчиком.

Клевцов проводил взглядом пролетевший с рёвом самосвал, достал из кармана сигарету, закурил и увидел девочку.

Она медленно шла вдоль деревьев, держа на руках запеленатую куклу, и что-то говорила, говорила… Рядом никого не было видно, и Клевцов понял, что слова её обращены к кукле.

Но вот девочка заметила стоящую на обочине машину и незнакомого человека.

— Здравствуйте.

— Привет,— кивнул Клевцов.

— У вас машина сломалась, да?

— Горючее кончилось. Нет бензина.

Прижав к груди куклу, девочка вздохнула, и Клевцов расценил её тяжкий вздох как выражение сочувствия.

— Как твою куклу зовут, если не секрет?

— Она не кукла, она моя дочка. Её зовут Лючия…

— Очень приятно,— улыбнулся Клевцов.— А тебя как зовут?

— Дуня. А вас?

— Анатолий Андреевич.

— Очень приятно,— сказала Дуня и села на пенёк.— Знаете, её почему зовут Лючия? Потому что она не русская. Дедушка её привёз из Италии…

— Ах, вот как. Значит, у неё не только мама, у неё и дедушка есть?

— Это мой дедушка,— пояснила Дуня, когда Клевцов присел на соседний пенёк.— Дедушка ездил в Италию, он ветеран войны…

— Вот теперь мне всё понятно. Как твоя дочка себя ведёт?

— Лючия не хотела сейчас уходить из дому. Мы тут живём очень близко… А мама говорит: «Пойди, Дуня, погуляй с дочкой». А я говорю: «Мы тоже посмотрим». А мама говорит: «Не нужно вам это. Отправляйтесь».

— Погода хорошая, почему не погулять,— сказал Клевцов.

— А я хотела остаться, и Лючия тоже хотела… Когда приехал дяденька в белом плаще, мама говорит: «Вот опять он явился. Я чувствую, что сейчас будет жуткая сцена».

— А папа что сказал?

Дуня горестно вздохнула:

Папа говорит: «Полина, возьми себя в руки»,— и ушёл в другую комнату…

— Ясно-понятно,— сказал Клевцов и в надежде отвлечь Дуню от её переживаний спросил: — А твоя Лючия петь умеет?

— Не знаю. Она не пробовала… Этот дяденька в плаще говорит: «Вы видите меня в последний раз», а мама говорит: «Ой, ой, что же это теперь будет?», а папа говорит маме: «Собери вещи и беги за ним, если не догонишь, могу тебе дать его адрес: Мосфильмовская улица…».

— Не надо мне это рассказывать,— сказал Клевцов, чувствуя неловкость как человек, случайно оказавшийся свидетелем семейной сцены. «Совсем ещё пичужка, а переживает,— подумал он,— и родители хороши — что мать, что отец. Но ничего, ничего, в таком раннем возрасте всё плохое быстро забывается».

— А вы знаете, как по-итальянски «до свидания»?

— Понятия не имею,— сказал Клевцов. «Вот она уже думает о другом. И хорошо. И прекрасно. Я человек посторонний, а был бы знаком с её родителями, я бы им сказал: можно, конечно, спорить, ссориться, в отдельных случаях даже разводиться, но при этом никогда нельзя забывать о детях. У меня пока ещё детей нет, но я уверен, что я прав».

Дуня с любопытством смотрела на своего собеседника, на его озабоченное, ставшее строгим лицо, на его губы, которые шевелились, как будто он что-то говорит, но не вслух, а про себя.

— Аривидерчи,— сказала Дуня.

— Что? — не понял Клевцов.

— По-итальянски «до свидания».

Клевцов улыбнулся.

— Это тебе Лючия сказала?

— Мне это дедушка сказал…

Клевцов увидел медленно идущий самосвал. Высунувшись из кабины, на него выжидательно глядел шофёр — вихрастый малый в сбитой на затылок кепке.

— Извини, Дуня, я сейчас… Друг! Горючим не богат?

— Какой может быть разговор на женском собрании? Сделаем,— с готовностью сказал шофёр.

Пока шла заправка «Запорожца», Дуня о чём-то негромко и доверительно говорила Лючии. А Клевцов продолжал думать о том, как нуждается Дуня в душевном тепле, которого она лишена дома, где явно не ладят родители и единственно, на что хватает у них здравого смысла,— это лишь на то, чтобы в минуты очередного объяснения удалить ненужного свидетеля — эту девчушку с большими глазами и не по-детски печальную.