Я опускаю взгляд и делаю вид, будто рассматриваю себя, стряхиваю невидимые пылинки с плеч.

Любаня, наша повариха, незаменимая помощница, человек, которого я искреннее уважаю в этом доме, прыскает со смеху, когда ставит на стол завтрак. Отец бросает на нее гневный взгляд и Любаша, от греха подальше, тут же испаряется на кухню. Забери меня с собой, а!?

– Во сколько ты вчера пришел? Да и, спрашивается, зачем? Ну и оставался бы там, где надирался со своими тупыми дружками! Ты меня не уважаешь, это давно понятно, но мать хотя бы побереги! Она места себе не находит. Вчера опять давление подскочило, – продолжает отец.

Смотрю на эту худенькую женщину с печальными глазами и не чувствую ровным счетом ничего. Во мне нет ни жалости, ни сочувствия, ни чувства вины и раскаяния. Пусто.

Она смотрит на меня с жалостью, без осуждения, но с тревогой и отчаянием. Да, ма, твой сын такая вот скотина. Но, как говорится, что посеешь…

– У тебя одни гулянки, попойки и веселье на уме. Не надоело еще? Тебе самому не противно от себя? Тебе 25 лет! – двадцать пять лет, а прозвучало, как пятьдесят пять!

Морщусь.

– Тебе 25 лет уже, – продолжает отец, – да я в эти годы уже был женат, воспитывал сына и пахал, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась! У меня была ответственность! И мозги!

– Сочувствую! – ухмыляюсь я.

Зря, я это ляпнул. Черт меня тянул за язык. Сейчас бы дослушал и спокойно свалил в свою комнату досыпать, а теперь же придется задержаться на неизвестно сколько времени.

– Что ты сказал? – уже конкретно так орет Иван Сергеевич. – Полин, ты слышала? – обращается к притихшей матери, всплескивая руками. – Он мне сочувствует?! Да я тебя обеспечил всем, у тебя было и есть всё. А что ты добился в свои годы, мерзавец?

– А я просил? – теперь уже взрываюсь я. – Просил меня обеспечивать? – наши взгляды сталкиваются в немом поединке. Мы смотрим друг другу, сражаясь. – Я бы добился! Но ты на корню обрубил все мои цели и планы. Забыл? – ору.

Он понимает, о чем я говорю. Молчит. Дышит рвано. Зубы стиснуты так, что кажется сейчас раскрошатся.

Вскакиваю. Иду в холл, нахожу на комоде ключи от Камара, хватаю куртку с вешалки и выхожу во двор.

Солнце печет изрядно. Жарко. Или это у меня внутри всё полыхает?

Сажусь в машину, завожу движок и срываюсь с места, подняв облако пыли. Подальше от этого дома.

2. Саша

– Ма-ам, я устал, мне жарко, я хочу пить, – хнычет Никитка.

Мы идем пешком домой.

Сегодня суббота и у меня выходной – единственный день, когда я затариваюсь продуктами на всю неделю. А больше мне некогда. Завтра я буду убираться, готовить, гладить…

На улице действительно жарко. Я и сама взмокла, но то ли от жары, то ли от неподъёмных сумок. Погода в этом году удивляет: конец апреля, а жарит, как в июне. Безветренно, солнечно, сочная свежая травка, зеленые пышные деревья, одуванчики! Мне нравится! Люблю весну! Жду весну! Весна пахнет! Пахнет обещанием и надеждой. Каждый раз кажется, что именно эта весна принесет нам с Никиткой что-то новое, хорошее… Но ничего не происходит, вот уже 6 лет: весна приходит и уходит, забирая несбывшиеся мечты с собой до следующего года.

Я иду впереди, груженная полными пакетами, ручки которых больно впиваются в ладони. Липкая испарина неприятно облепила тело, а влажные волосы на затылке раздражающе щекочут взмокшую шею. Сын плетется сзади и несет пакет с хлебом, булочками и печеньем, а за хрупкой сгорбленной спинкой болтается рюкзак с формой. По субботам у Никитки проходят тренировки по футболу. Мой мальчик дико устал: двухчасовая интенсивная тренировка, марш-бросок пешком до рынка, базарная толкотня и обратная дорога домой – вымотают кого угодно, что уж говорить про шестилетнего ребенка.

– Я пи-и-ить хочу, – жалобно подвывает сын.

Подходим к супермаркету и собираемся войти в магазин, как пакет с луком и картофелем неожиданно рвется: овощи рассыпаются по дороге, а у меня наворачиваются непрошенные слезы на глаза. Да что ж это такое? Бросаю пакеты на землю, ползаю на коленках, собирая овощи. Мимо проходящие люди сочувственно смотрят на мои потуги, некоторые равнодушно перешагивают или пинают в мою сторону укатившийся лук, но никто не пытается помочь. Никто. Мне жутко стыдно, неловко и обидно. Сын бросается мне на помощь, но я останавливаю его, указывая на свободную скамейку у дороги, и прошу ее занять. Кое-как собираю овощи в рваный пакет и отношу на лавочку.

– Никит, посиди здесь. Я оставлю сумки, поохраняй, пожалуйста! Быстро куплю воду и новый пакет, хорошо? – спрашиваю сынишку.

Никитка – очень ответственный ребенок, мой бессменный помощник, мой единственный заботливый мужчина. Я ему доверяю и знаю, что не ослушается.

Никита молчит и его внимание направлено не на меня. Он стоит с открытым ртом и, кажется, не дышит. Смотрю и пытаюсь понять, что так овладевает вниманием моего ребенка. Ярко-желтая машина! Я и сама на время зависаю, но быстро прихожу в себя.