Это было так жалко и отвратительно, что Зимин дрогнул, поверил в ее полную искренность и не дал Витьку пустить в дело плоскогубцы и гвозди, хотя главного – как найти Филатова – чертова баба так и не сказала. Она была раздавлена в лепешку, смешана с грязью, полностью деморализована и если чего-то не сказала, то наверняка лишь потому, что не знала. Зимин в это поверил, а Витьку было все равно. Ему хотелось пытать, загонять под миндалевидные, идеально отполированные ногти длинные тонкие гвозди, с хрустом драть эти ногти плоскогубцами и прижигать упругую гладкую кожу сигаретой. Ему был интересен сам процесс, а на результат он плевать хотел – пускай об этом думает Зимин. Так что последний фокус Зинаиды Александровны прошел успешно, и маленький комочек нерастаявшего мужества остался никем не замеченным.

А он был, этот комочек. Растоптанная грязными сапогами гордость потомственной дворянки, внучки фрейлины Ее Императорского Величества и блестящего штабного офицера барона фон Штерна, унижение, усталость, боль, ужас, отвращение, жажда мести и трезвое осознание близости неминуемого конца – все это сплавилось в крохотный, но невероятно плотный и тяжелый шарик, и шарик этот своей неописуемой тяжестью придавил язык Зинаиды Александровны в тот самый момент, когда она уже готова была назвать своим мучителям телефон Филатова. И никакой это был не лед. Сталь это была, неразрушимый, неизвестный науке сплав, по твердости многократно превосходивший алмаз.

А сопротивление, поначалу неосознанное, инстинктивное, продиктованное только оскорбленной гордостью, почти сразу обрело форму четкой и логичной мысли: пока Филатов, этот наивный динозавр с каменными плечами и стальными принципами, жив, Зимин находится под постоянным шахом. Значит, так тому и быть.

Кричать и звать на помощь было бесполезно. Слишком часто и громко она кричала, принимая распаленного, неутомимого и требовательного в любви Лузгина. Кричала в этой самой комнате, будто ее и впрямь пытали, и соседи давно к этому привыкли, смирились, перестали жаловаться и барабанить в стенку и только бросали на нее при встрече косые осуждающие взгляды: шлюха, б..., потаскуха... И поэтому она не проронила ни звука даже тогда, когда долговязый подонок с лошадиной мордой и конским хвостом, сказав Зимину: "Ты иди, я быстро", отвязал ее от кресла и поволок на кровать. Это было вовсе не быстро, а, наоборот, мучительно долго, и унизительно, и немного болезненно, и до отвращения грязно, но она молча дотерпела до конца, и сама надела халат, и сама смыла в ванной кровь с подбородка и липкую дрянь с бедер и ягодиц под неотступным блудливым взглядом долговязого жеребца. Потом она вернулась в спальню и там молча и покорно поставила на место кресло, собрала с пола обрывки липкой ленты и, скатав их в тугой комок, отдала долговязому. И все это время она думала про Филатова и боялась только одного: что ее станут убивать ножом. Деда ее, блестящего штабного офицера, закололи трехгранным русским штыком пьяные солдаты, а бабку, юную фрейлину императрицы, зарезали в лагере товарки по бараку ржавым кухонным ножом из-за миски баланды, так что страх перед холодным оружием сидел у нее, наверное, в крови, в генах. Но вместо ножа долговязый палач вынул из кармана маленький пластиковый тюбик с тонкой, как комариный хоботок, иглой, и тогда, поняв, что боли больше не будет – никакой и никогда, кроме маленькой, незаметной боли от укола, – Зинаида Александровна легла на кровать, сама подняла рукав халата и в трех коротких словах подвела итог своей жизни.

– Жадность фраера сгубила, – сказала она с горькой улыбкой и закрыла глаза.

...Словом, все прошло как по маслу, за исключением того, что Зимин чертовски продрог, дожидаясь на улице застрявшего в квартире Витька. Когда тот наконец появился и подошел, сияя сытой ухмылкой, Зимин недовольно проворчал:

– Где тебя носит? Я уже думал, все, кранты, повязали...

– Сам виноват, – продолжая ухмыляться, сказал Витек. – Кто тебя гнал? Грех было не задержаться. Лакомый был кусочек, даже жалко. К ней бы месячишко походить, чтобы надоесть успела, а уж потом... И, главное, сама дала, слова не сказала, не пикнула даже. Надеялась, наверное, что я ее после этого отпущу. Нет, верно говорят: все бабы – дуры.

Зимин испытал острый укол сожаления, вспомнив, как не раз мечтал затащить соблазнительную секретаршу Лузгина в постель. И вот еще одна возможность в жизни упущена безвозвратно, а вот этот подлый скот успел, попользовался, хоть и видел ее впервые в жизни. Впрочем, скот – он и есть скот и все делает по-скотски, даже это. Семену Зимину такого даром не надо, и даже с доплатой. Да еще в такой компании...

– Следов не оставил? – спросил он зачем-то и тут же подумал: чего спрашивать-то? Оставил, не оставил... А если даже и оставил, так что ж теперь – возвращаться?

– Все чисто, – уверенно ответил Витек. – В хате полный порядок, сама лежит на кровати, одетая, с закрытыми глазами и без следов насилия. Помытая, бля буду! Прилегла вздремнуть и не проснулась, понял?

– А губа? – вспомнил Зимин.

– А чего губа? Мало ли кто и когда ей по фотокарточке подвесил! С любовником поцапалась и получила... А любовник кто? Лузгин! С него и спрос в случае чего, понял?

Зимин рассеянно кивнул. Он уже начал успокаиваться. Секретарша Лузгина, неповторимая и блистательная Зинаида Александровна Штерн, невозвратимо ушла в прошлое, стала его частью – мертвой, сухой, забальзамированной, бестелесной. Что толку о ней думать? Нет ее больше, и ладно. Туда ей и дорога. Нечего было под дверями подслушивать, а уж пытаться отхватить кусок от хозяйского пирога и вовсе не стоило. А у него, Семена Зимина, были проблемы поважнее какой-то мертвой секретутки. Например, Филатов. Где его, черт возьми, искать? Номер его телефона мог быть в конторе Лузгина. Мог быть, а мог и не быть. К тому же контора наверняка заперта и сдана под охрану. Начни ковыряться в двери – сработает сигнализация, и через минуту он будет лежать мордой в землю с наручниками на запястьях и с холодным стволом у затылка. Тут нужен специалист, а где его взять?

Можно было поискать адрес Филатова в телефонном справочнике. Филатовых там наверняка навалом, а вот сколько там Юриев, да еще и Алексеевичей? Впрочем, в справочниках ведь печатают только инициалы – место экономят, сволочи, – так что в одну кучу окажутся сваленными и Юлианы, и Юрии, и Алексеевичи, и Александровичи, и даже Арчибальдовичи какие-нибудь. Или Арнольдовичи. Юстиниан Арчибальдович Филатов – звучит? Звучит... Что же, их теперь по одному обходить? На это недели не хватит, а времени, между прочим, кот наплакал. Да и не знает никто, сколько его, этого времени, осталось в распоряжении Семена Зимина. Самое большее – до завтра, до пятницы, до посещения Клуба. Это в том случае, если Филатов – романтически настроенный придурок и намерен довести дело до конца собственноручно и публично. Так сказать, сеанс черной магии с последующим разоблачением... А если он умнее, чем кажется? Что тогда? Сколько времени тогда осталось – три часа, час, минута?

И тут Зимина осенило. Мирон! Филатов и Мирон были знакомы. Насколько знакомы – большой вопрос, но все-таки это был шанс.

Он торопливо распрощался с Витьком, не забыв оплатить его услуги, сел в машину и принялся звонить по телефону. Сначала он позвонил в справочную, а затем, узнав номер, в "Московский полдень". Поднявшая трубку женщина, не выразив никакого удивления, четко и исчерпывающе проинформировала его о том, когда и где состоятся похороны главного редактора газеты "Московский полдень" Игоря Миронова. От полученной информации у Зимина перехватило дыхание и глаза полезли на лоб: Мирона должны были хоронить на том же кладбище, что и Адреналина, да притом еще и в то же самое время. При таких условиях нужно было быть слепым, глухим и лишенным головного мозга, чтобы не поверить в существование высших сил. Совпадение, и какое! Нарочно подстроить такое совпадение не мог никто, кроме самой судьбы, и сомневаться в том, что Филатов явится на похороны, означало бы неуважение к ней, к судьбе.