Впрочем, Мирон тут же оставил эту тему – похоже, она его не интересовала, что само по себе вызывало удивление.

– Знаю, что ты про меня думаешь, – продолжал он. – И знаю, что ты прав. Я тогда действительно... Эх! Вернуть бы то лето назад, они бы у меня попрыгали! Да чего там, после драки кулаками не машут... – Юрий заметил, что при слове "драка" лицо Мирона на мгновение озарилось каким-то мрачным внутренним светом, как будто внутри него кто-то зажег и тут же погасил некий потайной фонарик. – В общем, с тех пор утекло очень много воды, и я здорово переменился. Ты себе даже не представляешь, насколько сильно.

Откровенничающий Мирон являл собой странное до оторопи и где-то даже неприличное зрелище. Нарочито сухо, маскируя овладевшую им неловкость, Юрий сказал:

– Извини, но мне кажется, что меня все это касается в самую последнюю очередь.

– Ошибаешься, – рассеянно сказал Мирон, шаря глазами по сторонам. Они все еще стояли возле елки. Было холодно, и поднявшийся ветерок катал по утоптанному снегу бренчащие пластиковые стаканчики и шевелил волосы на их непокрытых головах. Юрий почувствовал, что у него начинают замерзать уши и пальцы на ногах. – Ошибаешься, – повторил Мирон. – Не веришь. Как бы тебе объяснить... доказать... Да вот, кстати!

Он вдруг сунул пальцы в рот, зубами стащил с правой руки перчатку, сорвал с елки ботинок – тяжелый, утепленный, на толстой рубчатой подошве – и, широко размахнувшись, с нечеловеческой силой запустил им через дорогу в окно милицейского отделения – то самое, за которым, как было хорошо известно Юрию, скучал дежурный лейтенант.

Окно уцелело только потому, что было защищено решеткой. Ботинок врезался в нее, и решетка загудела надтреснутым колокольным басом. Ботинок отскочил, кувыркаясь в воздухе, перелетел через весь тротуар и косо, как сбитый бомбардировщик, воткнулся носом в сугроб. Стекло в окне опасно задребезжало, с жестяного карниза сорвался и бесшумно упал вниз толстый пласт слежавшегося снега.

Мирон пулей сорвался с места, пробежал несколько шагов, но тут же остановился, вернулся и сильно рванул за рукав оторопевшего от неожиданности Юрия.

– Побежали, дурак! – крикнул он. – Заметут!

В окне уже маячило совершенно обалдевшее от такой наглости лицо дежурного. На улице совсем рассвело, и две фигуры, торчавшие на фоне облезлой новогодней елки, которая все еще продолжала сиротливо и ненужно мигать разноцветными лампочками, были видны дежурному как на ладони. Юрий нехотя признал, что Мирон прав: нужно уносить ноги. И чем скорее, тем лучше.

Они бежали довольно долго, прежде чем поняли, что никакой погони за ними нет. Очевидно, утром первого января ментам лень бить ноги, наживать грыжу и жечь казенный бензин, гоняясь за двумя очумевшими с перепоя отморозками. Юрий остановился, почувствовав большое облегчение: проведенная без сна на жестких нарах ночь давала о себе знать, мышцы работали нехотя, через силу, и поврежденная нога, как обычно в самый неподходящий момент, вдруг заныла, как больной зуб.

Мирон, напротив, глядел орлом и даже не запыхался, что было уже совершенно непостижимо. Похоже, что за истекшие с момента их последней встречи месяцы господин главный редактор приобрел прекрасную спортивную форму. Да, но вот с мозгами у него творилось что-то неладное. Это ж надо было додуматься: запузырить ботинком в окошко отделения, откуда тебя только что выпустили! Так мог бы поступить пьяный подросток, но не главный редактор популярной газеты.

– Ну ты, олень, – сказал ему Юрий, жадно глотая морозный воздух, и, наклонившись, стал массировать ноющую ногу. – Ну, псих! Дать бы тебе за это в рыло!

– А ты дай, – задушевным тоном профессионального провокатора предложил Мирон.

Юрий тайком скрипнул зубами. "Допросишься", – подумал он, старательно растирая простреленную чеченским снайпером голень и исподтишка озираясь по сторонам.

Их занесло на какой-то пустырь, где справа, за кокетливо припорошенной пушистым снежком проволочной оградой автостоянки, обтекаемыми снежными глыбами круглились похороненные до весны машины, а слева из-под снега торчали рыжие комковатые груды глины. За этими грудами угадывался чуть ли не доверху засыпанный снегом котлован с вбитыми в дно бетонными сваями; позади осталось скопление ржавых металлических гаражей, а спереди, на очень приличном расстоянии, светили редкими бессонными окнами многоэтажные глыбы какого-то микрорайона.

Место было просто идеальное, и Юрий изо всех сил боролся с острым желанием довести до конца то, что не удалось закончить тем ребятам из ресторана, то есть превратить Мирона в отбивную котлету.

– Давай, давай, – подлил масла в огонь неугомонный Мирон. – Я же вижу, ты просто умираешь от желания дать мне в репу. За чем же дело стало?

– На твоей репе и так живого места нет, – угрюмо огрызнулся Юрий и выпрямился. Массировать ногу дальше было бесполезно – массируй не массируй, толку от этого все равно никакого.

– А ты не беспокойся о моем здоровье, – спокойно подходя на расстояние удара, сказал Мирон. – Мое здоровье просто отменное и с каждым днем становится все лучше. Ты о своем здоровье пекись, Юрий Алексеевич. По-моему, самое время. Давай, не стесняйся! Смотри, какая рожа. – Он запрокинул к небу разрисованное синяками лицо, открыв для удара синий от щетины подбородок. – Ну, разве она не просит кирпича?

– Да пошел ты к чертям свинячьим, придурок, – сказал Юрий, и в этот момент в голове у него вдруг лопнула шаровая молния.