— Что ты делаешь, отпусти ее.

От неожиданности Дон разжал пальцы, я потеряла равновесие и с громкими воплями упала.

Уйти под воду с головой я не успела, Дон схватил меня обеими руками и потащил к берегу. Ронни, который уже зашел в воду, сердито спросил:

— Что это ты вытворяешь, а? Перепугал ее!

— Я не пугал, мы играли.

— Играли! Чего же она плачет?

Я не стала признаваться, что мне было страшно. Просто сказала:

— Мама меня накажет… посмотрите на мой фартучек!

Но ни один из них не стал смотреть на фартучек. Они стояли друг против друга и сердито сопели. Оба были примерно одинакового роста, только Дон раза в два плотнее моего брата. В одно мгновение они сцепились, покатились по земле, молотя друг друга кулаками, целясь коленями в живот.

— Перестаньте! Перестаньте! Прекратите же! — закричала я.

Но они продолжали драться, а я повернулась и побежала прочь, не останавливаясь до самого дома. Влетев на кухню, я заорала, что Дон и наш Ронни дерутся.

Мать не обратила на мой крик никакого внимания, зато сразу заметила мое мокрое платье. Раздевая меня, она сказала:

— За это ляжешь спать без вечернего чая.

Но скоро и река, и драка, и даже наказание матери были забыты, потому что с работы вернулся отец. По его лицу мать, видимо, сразу поняла, что он собирается сказать.

Она стояла по одну сторону кухонного стола, он — по другую. Медленно опустив на стол жестяную коробку для еды, он произнес:

— Не знаю, понадобишься ли ты мне еще когда-нибудь.

Мать дважды сглотнула, потом спросила:

— Сколько?

— Больше сотни.

Взгляд матери скользнул по столу и задержался на жестянке, на которой все еще лежала рука отца. Потом, подняв голову и поправив завязки своего миленького передника, который она смастерила из летнего платья и надевала на чаепитие в пятницу, не снимая до воскресного вечера, воскликнула:

— Ну что ж, по крайней мере есть ясность. Будем что-то предпринимать.

Она занялась своими делами и, наливая воду в большую жестяную ванну, стоявшую у печи, заговорила о планах на будущее, будто она уже давно все решила для себя.

— Попросишь выделить участок возле леса. Будем выращивать овощи.

Она скрылась в подсобке для мытья посуды, и я услышала, как загремело ведро, опускаемое в моечный чан. Вернувшись с ведром воды, от которой валил пар, мать объявила:

— А я опять начну работать у миссис Дюрран.

— Правда, дорогая?

Отец тем временем снял с себя всю одежду, оставшись лишь в коротких трусах.

— Да, она говорила, что, если мне будет нужна работа, я просто должна ей сказать об этом.

До замужества моя мать служила в Брамптон-Хилле у миссис Дюрран, но хотя с тех пор прошло восемь лет, время от времени от ее бывшей хозяйки приходили посылки с одеждой.

Отец залез в ванну и начал намыливаться. Помогая отцу, мать успокаивала и себя, и его.

— Не беспокойся. Мы справимся.

При этих словах вошла тетя Филлис. Увидев отца в ванне, она отвела глаза и обратилась неровным, дрожащим голосом к матери:

— Что теперь делать? Это конец. Они никогда больше не откроют шахту. Это только предлог. Шахта старая.

Мать повернулась к плите и сняла большое глиняное блюдо. Бросив отцу: «Осторожней, дорогой», она поставила блюдо в центре стола. Потом, медленно вытерев руки о тряпку, спокойно сказала:

— Что ж, тогда придется найти другое занятие.

— Какое — голодать?

— Почему голодать? Руки-то при нас. И для женщин найдется какая-нибудь работа.

— Ты, наверно, поедешь к миссис Дюрран. Лично я не могу представить себя в качестве служанки, более того, не хочу даже и пытаться.

— Твое дело, — мать все так же спокойно продолжала вытирать руки, и в кухне воцарилась тишина — лишь из ванны доносилось бульканье. Тонким голосом, в котором звучали стальные нотки, тетя Филлис объявила:

— Мы поищем себе работу где-нибудь в другом месте.

Отец повернулся и, глядя через плечо на тетю Филлис, спросил:

— А ты собираешься ехать с ним, Филлис?

Та вместо ответа смерила его долгим взглядом и, резко крутнувшись на каблуках, вышла, с шумом захлопнув дверь.

Мать получила у миссис Дюрран работу — три раза в неделю по утрам. Отец, следуя ее совету, взял небольшой участок возле леса, и у нас всегда была картошка и другие овощи. Наш стол остался прежним, а благоухание из кухни все так же наполняло дом. Ничего не менялось, по крайней мере, три года, разве что отец уже не отдавал нашу обувь в ремонт, а занимался этим сам: вылезавшие изнутри гвозди часто рвали мои чулки.