— Ну как дела, Кристина?

Сейчас я узнала его голос — он опять стал добрым. Я не поприветствовала его, не сказала ни слова и все же была рада видеть его. Я страстно хотела, чтобы он говорил, потому что это означало, что он сообщит мне какие-то новости о Мартине. Может быть, скажет, что тот отказался жениться на мне. И что в этом удивительного? Принуждение лишило бы наши отношения всей красоты, всего волшебства.

Я пошла дальше, и священник повернулся и зашагал рядом. Прежде чем он заговорил, мы прошли немалое расстояние. Сделав, как мне показалось, над собой некоторое усилие, отец Эллис спросил:

— Ты видела этого человека еще раз, Кристина?

— Нет, святой отец.

— Ты правда не знаешь, где он живет?

— Правда, святой отец.

— В тот вечер я зря похвастался, что смогу разыскать его — мне это не удалось. В Брамптон-Хилле, похоже, нет никого с такой фамилией, даже среди приехавших в гости.

Сердце екнуло в моей груди, в желудке защекотало; я повернулась и, изумленно взглянув на него, протестующе проговорила:

— Но он действительно живет там, в одном из домов с садом, что выходят на реку!

— Ты имеешь в виду «Ближний холм» или «Восход» [6] ? Что стоят вон там? Я имею доступ в большинство из тех домов — там он не живет. Более того, я вмиг узнал бы этого человека, если бы увидел, — с состраданием глядя на меня, отец Эллис проговорил — О, что же ты наделала, Кристина? Будем надеяться, Бог милостиво обойдется с тобой.

Прижав ладонь к губам, я заплакала:

— Не начинайте опять этот разговор, святой отец. Не надо.

— Ладно, ладно. Но я хочу, чтобы ты пообещала мне кое-что, Кристина.

Я продолжала, спотыкаясь, идти вдоль берега, не обращая внимания на его слова, и тогда он сказал:

— Пообещай мне, что будешь ходить на утреннюю службу каждый день в течение трех месяцев.

Взглядом, лишенным всякого выражения, я посмотрела на него и пробормотала:

— Каждый день я не могу, святой отец: в доме много работы.

— Ну, тогда когда сможешь.

Он вместе со мной перебрался на противоположный берег, мы остановились как раз напротив домов, и в это время увидели, что по склону холма в нашем направлении идут Ронни и Сэм. Отец Эллис, не попрощавшись со мной, отошел, но помахал рукой, и они помахали в ответ.

Когда ребята подошли ко мне, Ронни заметил:

— Что-то он сегодня торопится, — потом, взяв меня за руку, добавил — Пойдем домой, ляжешь в постель. Похоже, ты схлопочешь себе простуду. С ума сошла — гулять в такой дождь.

Я ничего не сказала и позволила ему вести себя к дому. Сэм, который шел рядом, объявил:

— Я вырезал еще одну дощечку с твоим именем, Кристина.

Прежде чем мы достигли двери нашего дома и я упала в обморок, я еще успела подумать: «Добрый Сэм, милый Сэм».

— Но уверяю вас, миссис Уинтер, она беременна.

— Но… но, доктор, этого не может быть!

— Я понимаю, вам наверняка очень трудно признать этот факт, но говорю вам: дело именно в этом.

Я стояла в маленькой комнате, смежной с кабинетом врача, и одевалась. Мои руки дрожали, я не могла застегнуть пуговицы. Потом, наверное, в шестой раз с того момента, как доктор вышел к матери, она воскликнула:

— Но, доктор! — потом отчаянно зашептала — Как это может быть, если она ни с кем не встречается и никогда ни с кем не была?

Пуговицы выскальзывали у меня из пальцев, словно были наделены своей собственной жизнью. Последовала пауза, потом доктор снова заговорил:

— У нее был мужчина, миссис Уинтер.

Ужас пронизал меня всю, и, когда мои руки начали машинально разглаживать складки на платье, я вдруг резко отдернула их, не желая касаться живота. Там, внутри, было нечто порочное, отвратительное — что-то, от чего в голосе моей матери слышался ужас. Я с трудом шагнула к двери, и, когда вошла в кабинет доктора, мать посмотрела на меня с таким видом, словно никогда не видела прежде — ее реакция была такой же, как и у отца Эллиса. Она держалась от меня на расстоянии, даже сделала шаг назад. Когда доктор открыл дверь и мы вышли на улицу, она так и не приблизилась ко мне — всю дорогу мы шли на расстоянии вытянутой руки. Она не сказала мне ни слова, а на кухне села на стул возле стола и разразилась рыданиями. Я стояла рядом, беспомощно смотрела на нее, и слезы катились по моим щекам. Потом открылась дверь черного хода и вошел отец в сопровождении Ронни. Отец вернулся с участка, а брат — с шахты, где работал во вторую смену. Их приход вывел меня из оцепенения, и я собралась было подняться к себе наверх, но мать, не глядя на меня, вытянула руку и сказала:

— Останься здесь.

Войдя в кухню, отец тут же воскликнул:

— Что случилось? — потом подошел к матери и с тревогой спросил — Что такое, Энни? Что происходит?

Он поочередно переводил взгляд с меня на мать. Опершись на стол и поднявшись, мать проговорила:

— Рано или поздно тебе все равно следует узнать об этом. Ее плохому самочувствию есть объяснение: у нее будет ребенок.

— Ребенок? — Если бы не обстоятельства, выражение лица отца можно было бы назвать комичным: его губы растянулись в гримасе, обнажая зубы, а щеки совсем закрыли глаза. Но выражение лица Ронни было отнюдь не комичным. Его румяное лицо побледнело, глаза сделались страшными и полными отвращения. Громко, словно он стоял на склоне холма, брат закричал: — Нет! Боже мой, нет!