Но моя мать покачала головой, тетя Филлис — тоже. — Ну, а ты? — Дон повернулся ко мне.

Я отступила в прихожую и, засмеявшись, сказала:

— Нет, только не я, Дон. Машины внушают мне ужас.

Дон не стал настаивать. Провожаемый взглядами всей улицы, он тронулся с места, свернул за угол, проехал переулком за домами и вновь выехал на главную дорогу.

Машина съехала по склону холма и скрылась из глаз. Почувствовав, что нужно как-то отреагировать, мать повернулась к тете Филлис и сказала:

— Ей-богу, он делает успехи, а?

— Да, и только благодаря собственным мозгам, — ответила тетя Филлис. — Это только начало. Скоро он уже не будет работать в шахте.

Моя мать ничего не сказала, а повернулась и пошла в дом. На кухне она предупредила:

— Будь осторожной, Кристина. Никуда не езди с ним в этой его машине.

— Как будто я собиралась, — мы посмотрели друг на друга и занялись своими делами.

Дни тянулись скучно и одинаково. Я уже начала задумываться, не суждено ли мне вообще прожить так всю жизнь. Мне захотелось найти себе какую-то работу. А потом я увидела его снова — того молодого человека.

Я убирала в комнате. Не знаю, что заставило меня открыть в тот момент дверь нашего парадного входа, но я открыла ее и выглянула на улицу. Он шел прямо ко мне. В его руке была трость, и он, вероятно, направлялся в лес. В одну минуту он находился на середине улицы, в другую — стоял на мостовой прямо напротив меня, но я не могла видеть его лица, потому что мои глаза застлала серебряная дымка. Но я слышала его голос.

— Эй, привет.

— Привет, — ответила я, и туман рассеялся.

— Вот мы и снова встретились.

Я промолчала. Мы смотрели друг на друга не отрывая глаз.

— Отличный денек. Я собрался прогуляться по лесу.

— О, — выдавила из себя я.

— Ты здесь живешь?

Я кивнула.

Он собирался сказать еще что-то, но тут из глубины дома послышался голос матери. Она не звала меня — просто продолжала разговор, который мы начали до того, как я открыла дверь. Теперь его взгляд устремился за мою спину; понизив голос, он спросил:

— Ты сегодня будешь гулять возле реки?

Я потупила глаза и заставила себя сказать:

— Да, я буду проходить мимо.

— До свидания, — произнес он.

— До свидания, — ответила я.

Но он не уходил, я пошевелилась первой. Повернулась, взялась за дверь и робко закрыла ее. Потом постояла, прислонившись к ней спиной и сжимая подол платья. Учащенно билось сердце — не только сердце, каждая жилка, наполняя тело какой-то пульсирующей болью. Я даже чувствовала, как кровь опускается по венам ног.

Я начала петь и окончила уборку, пребывая в блаженноизумленном состоянии. Мать, просунув голову в комнату, сказала:

— Боже, да ты и правда «красишь облака лучами солнца». Я давно не слышала, чтоб ты так пела.

В половине седьмого я была на берегу реки. О времени мы не договаривались, но он ждал меня как раз напротив нашего дома, в том самом месте, где я когда-то плюхалась в воде. Он быстро направился ко мне без тени смущения или неловкости. Он не застегивал пиджак, и не расшаркивался, и не путался в словах. Какое-то мгновение мы смотрели друг на друга, как утром, потом он мягко спросил:

— Как тебя зовут?

— Кристина. Кристина Уинтер.

— Кристина, — повторил он. — Это имя тебе идет. А я — Мартин Фоньер.

Его фамилия звучала как иностранная и отпечаталась в моем мозгу как Фонир.

— Куда бы ты хотела пойти… Кристина? — и мое имя звучало в его устах как-то по-особому. Так его еще никто не произносил.

— Пройтись по берегу.

— Хорошо, — улыбнулся он. — Не составит ни малейшего труда. Я восхищен твоим выбором, это будет чудесная прогулка.

Я дрожала, ноги совершенно не слушались меня, я не прошла и дюжины шагов, как зацепилась за пучок травы. Он тут же поддержал меня. «Не решит ли он, что я спотыкаюсь на ровном месте?»— подумала я. Когда я вновь обрела равновесие, он убрал руку и не прикасался ко мне до того самого момента, как мы подошли к камням. Тогда он совершенно естественно поддержал меня за локоть и помог встать на первый камень, потом взял меня за руку, и так мы перебрались через реку, словно я никогда в жизни еще не делала этого. На противоположном берегу мне вдруг ужасно захотелось, чтобы он не выпускал мою руку. Но он разжал пальцы; мы пошли рядом, но не очень близко друг от друга.

К тому времени, когда мы достигли большой излучины, не только мое сердце, но я вся полностью принадлежала этому созданию, этому чудесному созданию. Мой спутник был старше и Дона, и Ронни, правда, ненамного. Ему было лет двадцать. Но он говорил как зрелый и опытный мужчина, более умудренный опытом, чем мой отец.

Отец Эллис был единственным из образованных людей, с которыми мне прежде доводилось беседовать, но сравнивать плавную, завораживающую манеру священника и речь Мартина было все равно что сравнивать свечу с солнцем. Мартин — это имя кружилось в моем мозгу, заглушая даже его собственные слова.