Я видела, что Ронни вне себя от ярости, и когда после чая мы все расселись возле огня, я, не в силах больше переносить эту напряженную атмосферу, сказала брату:

— Как насчет того стишка, что ты сочинил о мисс Спайерс. Почитай-ка нам его, — я повернулась к матери. — Он смешной, мама, — потом снова обратилась к брату — Давай читай. Ты сказал, после чая.

Несколько смягчившись, Ронни достал из кармана листок бумаги, застенчиво оглядел комнату и объявил:

— Он называется «Молитва Мэри Эллен Спайерс», — после чего с коротким смешком начал читать:

Господь, прошу совсем я мало,

Чтоб как соседка я не стала:

Та, чуть не на виду у всех

Помадой губы мажет… грех!

Господь, почаще замечай,

Что я всегда пью только чай.

Вина — ни капли, ни чуть-чуть —

Оно — к грехам кратчайший путь.

Господь, ты береги меня

От всех мужчин, как от огня,

И не вини меня за то,

Что для меня они — никто.

Они кишмя вокруг летают,

Все обольстить меня мечтают.

Господь, закрой от них все двери —

Спаси свою бедняжку Мэри!

Побереги и от кино,

Не то б свихнулась я давно.

Я не скучаю, не грущу…

И Чарльза Бойда не пущу.

Спаси меня и от поэтов:

От них, писак-mo, толку нету,

Служить тебе я только рада,

А книжек мне совсем не надо.

Вся жизнь моя — как серый день,

Ну, а потом уйду я в тень,

Но верь, Господь, и без мужчин

Грустить мне не было причин.

Прежде чем Ронни дочитал последний куплет, Дон, Сэм и отец уже громко хохотали, и даже мать с трудом сдерживала смех, хотя и предупредила:

— Не следует писать подобные стишки, это нехорошо. Бедная мисс Спайерс.

— Да это я так, мама, шутки ради.

— Бедная женщина, — повторила мать, потом повернулась к Сэму и весело сказала — Ну-ка спой нам какую-нибудь песенку, Сэм.

Сэму уже было почти четырнадцать, но, несмотря на это, он все еще был застенчив и молчалив. Сунув руки между колен и раскачиваясь из стороны в сторону, он запротестовал:

— Ну нет, тетя Энни! Я пою плохо.

— У тебя прекрасный голос, парень. Давай спой нам что-нибудь. Ту, которую ты на днях напевал.

Сэм повернул голову и, искоса глядя на мать, робко спросил:

— Какую?

— Ну не знаю. У нее вот такая мелодия, — она промурлыкала несколько тактов.

— А, вы имеете в виду «Может, ты и не ангел»?

— Да, наверное. Давай поднимайся.

Неуклюже поднявшись, Сэм повернул стул и, взявшись за спинку, начал петь. Его голос был чистым и верным, и он затрагивал во мне какую-то струнку.

Когда песня окончилась, мы все долго хлопали, за исключением Дона, который со смехом заявил:

— Да у него голос как у маменькиного сынка.

— Ничего подобного, — отрезала мать. — У него красивый голос, тенор. Спой еще что-нибудь, Сэм.

Тот покачал головой и уже хотел было сесть, когда я тоже попросила:

— Пожалуйста, Сэм. Спой еще. Ту, что мне нравится — «Я крашу облака лучами солнца».

Он посмотрел на меня и сказал:

— Я не знаю всех слов, но я спою «Это моя слабость», ага?

И название песни, и застенчивый вид Сэма развеселили нас, и вновь стены затряслись от смеха. Сэм тоже с трудом выдавливал из себя слова песни, слезы бежали по его щекам, и, глядя на него, я подумала, спасибо, Сэм, ты, как никто другой, сделал мой день рождения более веселым.

После того как Дон и Сэм ушли, а несессер остался лежать на буфете, мы, сидя возле огня, стали решать, что делать с подарком.

— Ничего здесь особо не поделаешь, — заявил отец, — если мы хотим обойтись без неприятностей.