— Я не шучу, Кристина, — правда, она и сама смеялась. — Клянусь

Богом, могла бы! У, если бы у меня было твое лицо — Феллбурн только бы меня и видел!

Я смеялась громче и громче, и все больше воодушевляясь. Молли продолжала шумно фантазировать насчет того, что она бы сделала на моем месте.

В тот вечер я зажгла новую свечу и стала пристально разглядывать свое лицо в маленькое зеркало, стоявшее на комоде — единственной мебели, кроме односпальной кровати, которую могла вместить моя комнатушка. Мое лицо выглядело бледно-восковым и каким-то отсутствующим. Я придвинулась ближе к зеркалу и принялась внимательно смотреть себе в глаза, но мне казалось, что они не отвечают мне тем же взглядом и что они полны мечтательного выражения.

«Они не обращают на меня внимания», — пробормотала я.

И мои глаза действительно смотрели не на меня, а в глубь меня, туда, где скрывались мои мечты: как ни странно, с тех пор как стала работать, я стала мечтать больше и больше.

По утрам, окруженная лентами, катушками, тюками фланели и тика, я улетала из магазина прочь — в сказочный мир грез, где были и река, и лес, и холмы, и… еще кто-то. Этот человек был большим, и все же не имел определенных очертаний. Это был кто-то, кого я не знала, даже не отец Эллис, но очень красивый, и говорил мягким, ласкающим слух голосом и постоянно повторял: «Кристина! О, Кристина!» И этот кто-то не был похож на нашего Ронни, о нет, совершенно не похож, хотя Ронни тоже часто говорил: «Кристина! О, Кристина!».

В последние месяцы я стала бояться, когда он вот так произносил мое имя, а это происходило все чаще, потому что ему всегда хотелось говорить со мной по ночам. Он садился возле моей кровати на корточках и говорил, говорил шепотом. Но страх от этих ночных посещений во мне все рос, меня ужасала мысль о том, что будет, если о них узнает мать? Я чувствовала: она обвинит меня. «Но почему, почему»? — постоянно спрашивала я себя.

После года работы у миссис Турнболл я получила прибавку в один шиллинг, теперь мое жалованье составляло восемь шиллингов и шесть пенсов в неделю, и поэтому мне поручили другую работу, которая была мне вовсе не по душе: я должна была обходить в центре города другие магазины и переписывать цены в них. Если они продавали хлопчатобумажную ткань по одному шиллингу три пенса и три фартинга за ярд, то миссис Турнболл меняла свою цену на один шиллинг, три пенса и фартинг. Я думаю, она первой стала снижать цену на товар.

И вот во время одного такого «обхода», вызывавшего во мне отвращение, я столкнулась с Доном. Он был не в рабочей одежде, а в хорошем костюме, и казался очень крупным и, как я впервые заметила, в общем-то даже красивым.

— Куда это ты? — поинтересовался он, удивленный тем, что я не в магазине.

Когда я ответила, Дон рассмеялся.

— Ну, должен признать, котелок у твоей хозяйки варит неплохо. Послушай, пойдем выпьем по чашке чая.

— Нет, нет, Дон, я не могу, — запротестовала я. — Мне надо возвращаться, она устроит скандал, если я опоздаю.

— И пусть, — сказал он. Его взгляд шел откуда-то из самой глубины темных глаз — острый, кажется, проникающий через одежду.

— Нет, Дон, не могу, — проговорила я и повернулась, но он, не сделав ни шага, потянул меня назад — просто протянул свою большую руку, и я опять переместилась на прежнее место и стояла, глядя на него. Потом, безо всякого перехода, как бывает у парней (даже не имея опыта, я знала об этом), он проговорил:

— А в общем-то можно сказать и здесь: ты будешь моей девушкой.

Я отпрянула от него, какой-то миг не в силах вымолвить ни слова в ответ, потом с жаром произнесла:

— О нет, не буду, Дон Даулинг!

Он засмеялся и тихо пропел:

— «Возвращайся домой, Билл Бейли…»— потом добавил — Вот так это у тебя получилось. «О нет, не буду, Дон Даулинг!» Да нет, будешь, Кристина Уинтер. Ты меня слышишь?

Прохожие начали посматривать на нас, и Дон повернул меня, словно я была тряпичной куклой, и повел коротким путем к лодочной пристани. Я вырывалась и кричала:

— Не глупи, Дон, пусти меня!

Но он не обращал внимания. Мы остановились на безлюдной пристани; река несла мимо свои холодные воды. Уже совершенно серьезно Дон произнес:

— Мне уже это надоело. Чего хочет твоя мать? Чтобы ты отправилась в монастырь? А твой Ронни становится таким же, как она.

— Никакой парень мне не нужен. И мать говорит, что я еще слишком юная, мне нет и пятнадцати… Как бы там ни было, — с чувством добавила я, — ты моим кавалером не будешь, Дон Даулинг.

— Послушай, Кристина, — уже мягче продолжал он, — брось ты это. Я знаю, это говоришь не ты, ты хочешь ходить со мной, это говорит твоя мать. Так ведь? Черт побери, надо же когда-то начинать жить, она не должна мешать тебе жить! — понизив голос, он сердито закончил — Она постоянно держит тебя в шорах!

— Отпусти меня, отпусти! — вырывалась я. — Никаких шор у меня нет. И мне не нужен парень — ни ты, ни кто-нибудь другой, вот так!

Я отвернулась, но Дон опять встал у меня на пути, и вновь его поведение и голос изменились: умоляюще, сбивчиво он произнес: