— Отец умер, обняв двух младенцев, — рассказывала Киёми. — Дети, наверное, не хотели умирать. Ручками изо всех сил били по впалой груди отца. Казалось, дети, балуясь, задерживают дыхание.

Внести вклад в самоубийство, в прямом смысле не прилагая рук, — она считала это поступком на благо общества. Киёми просто заменила природу, которая должна была бы это осуществить. Её мысли были скромнее: она не заменила, а всего лишь смогла помочь.

— Люди часто говорят, что, если бы я тогда проявила жалость, не упорствовала в получении денег, а лучше вычеркнула их долг, семья бы не покончила с собой. Дурацкие отговорки!

Мысли о простой человеческой помощи Киёми не допускала. Утешение, небольшой компромисс, решение, принятое в слезах, нарушение закона… Всё это противно природе.

— Кто решил, что жить в этом мире, помогая кому-то, спасая от самоубийства, — благое дело? То, что я сделала, — просто грубоватый способ эвтаназии. Та семья спаслась в тяжёлый момент. Впереди их ждала одна безысходность, так что убитые родителями дети были по-настоящему счастливы. Жить ужасной жизнью и быть счастливым только потому, что живёшь, — так мыслят рабы. С другой стороны, считать счастьем спокойное, обыденное существование — скорее животное чувство. Мир ослепил всех, чтобы не дать им чувствовать как люди, мыслить как люди. Бродить перед мрачной стеной и мечтать о покупке стиральной машины и телевизора. Пусть завтра ничего не будет, мы насладимся завтрашним днём. Я ходила к этим людям, показывала им голую реальность, из-за этого-то и подняли шум: мол, все меня боятся, совершают самоубийства аж целыми семьями. Да это всё равно что ежемесячный взнос за купленное в рассрочку и оплата страховки. Я всего лишь показала людям подлинный облик дарового времени. Ведь упущенное время, время уклонения, время ускорения — настоящее. А те, кто продаёт в рассрочку, показывают нам лицемерное время, плоское время, время, облитое сахаром.

Киёми хотелось показать истинное положение вещей в этом мире. По её словам, то была природа.

Так она говорила о собственном отчаянии. Киёми знала реалии этого мира. Она владела ими, и отчаяние было для неё привычным. Тут Осаму понял разницу: Кёко верила в отсутствие порядка, а Киёми верила в уникальный, прозрачный, словно ледяной дом, где никто не живёт, порядок.

«Кое-что в отчаянии Киёми роднит её с мечтами наивной девушки», — подумал Осаму. Эти мечты, скорее всего, появились у некрасивой девочки-подростка и с возрастом никуда не делись. Осаму поразило упорство, с которым поддерживались мысли о том, что тебя не любят. Подростком Киёми видела, как некрасивую вдову соседского богача обманул мужчина, позарившийся на её деньги. И она, познавшая ещё детской душой правило, по которому состоятельная некрасивая женщина не может встретить честного мужчину, чтобы подтвердить положение нелюбимой, решила стать богатой.

Как правило, есть причины тому, что человек, которого никто не любит, сам стремится стать нелюбимым. В первую очередь он старается подальше сбежать от основного источника нелюбви.

В случае с Киёми получилось иначе. Она и не стремилась бежать от некрасивого лица. Некрасивость дала ей природа, а Киёми поклонялась природе. И однажды сочла своё некрасивое лицо символическим проявлением истинного положения вещей. Такое же лицо у тёмно-зелёной скалы, что открывает в горном ущелье свои грубые формы. Огромное, тошнотворного цвета лицо весной рисуют на поверхности моря размножающиеся бактерии. Чёрное лицо, которое создают грибы и наросты, поселившиеся в дупле старого дерева. В конце концов уродство стало для Киёми ролью, маской. На праздниках танцоры крутят головами в невероятных масках, так и Киёми было достаточно повернуть своё некрасивое лицо к любому из многочисленных должников. И несколько человек на самом деле умерли.

— Я всем сообщаю, что жить в этом мире не стоит, — продолжала Киёми. — Вам, наверное, кажется странным, почему, хотя сама знаю это лучше всех, я мечтаю нажиться, копить эти бессмысленные деньги. Может быть, в способе жизни и состоит моя миссия. Но я сделала что нужно и могу умереть. Не той смертью, что настигает, а умереть, как хочу. Здесь предусмотрительность не нужна, я не собираюсь жить долго.

— Разве вы не можете купить удовольствие за деньги? Только сентиментальные богачи думают, что за деньги удовольствия не купишь.

— Да, я могу купить за деньги удовольствие, — с горькой улыбкой, которая выглядела на её губах ещё печальнее, сказала Киёми. — Пожалуй, самое большое в этом мире удовольствие.

Киёми опять вернулась к теме смерти. Истинное время отклонилось, время ускорения она собрала в ладони, как узду, и сама управляла другим, плавным временем. Она, одержимая скукой, на этот раз пожелала сама скользить по крутому склону. Однако ей было мало сохранить истинное положение вещей, требовалось самой стать положением, самой превратиться в инцидент.

— Что ты чувствуешь, спустившись с самой большой в мире, самой длинной, тянущейся до недр земли, горки? Наверняка это великолепно.

— Пожалуй, великолепно, — сказал Осаму, вспомнив изнурённое лицо матери.

Прошло довольно много времени, из коридора доносились пьяные голоса посетителей, покидающих ресторанчик. В конце концов, чтобы прервать эти бесплодные проповеди, Осаму спросил:

— У вас сегодня вечером было ко мне какое-то дело?

— Я хотела спокойно поговорить с вами.

— Я не гожусь для неспешного разговора.

— Мне с нашей первой встречи хотелось спокойно с вами побеседовать.

По правде говоря, Киёми болтала одна. Осами применил ловкий приём, чтобы вступить в разговор:

— Некоторые женщины так привлекают к себе внимание.

Киёми резко его перебила:

— Не стоит делать вид, что я тебе нравлюсь. Таких мужчин с меня довольно.

— Тогда почему я?

— Ты красавец, у тебя хорошее тело. Ты молод, слабоволен, видный, но какой-то неопределённый. У тебя есть амбиции, но они не по тебе. Ты обманулся в надеждах. Наверное, ты самовлюблённый человек и о чём-то мечтаешь. Скажу ещё раз, мне понравилось твоё красивое лицо.