– О ресничке, – отвечаю.

– Твою мать, тебе сколько лет?

– Сорок восемь, – говорю.

– Твою мать, тебе сорок восемь лет, а ты пишешь о ресничках, травинках, котиках!

– А о чём надо писать?

– О стране пиши, о скрепах, или власти продажной, или коррупции!

– Слушай, – говорю, – у меня про травинки лучше получается, ты уверен, что надо писать о скрепах?

– Уверен, – отвечает и бросил трубку.

Долго сидел у окна, гладил кота, горевал. Пойду писать, что ли, о коррупции.

Еду в маршрутке с работы, а рядом девушка прекрасная с длинными, длинными ресницами. Хлоп-хлоп ресницами, и я лечу. Хлоп-хлоп ресницами, и я лечу. Даже от «Фейсбука» отвлёкся, от подборки стихов Жени Никитина. А мне говорят:

– Так приклеены.

– Что, – спрашиваю, – приклеены?

– Ресницы, – говорят, – приклеены.

– А зачем их клеить? – спрашиваю.

– Ну чтобы красиво было, чтобы ты из «Фейсбука» вылез.

«Боже ж мой, – думаю, – боже ж мой».

– Никогда, никогда они мне этого не простят, – думал я, просматривая премиальные списки. Ни то, что два раза уснул с храпом на приветственной речи их председателя, ни то, что назвал их главного критика кооператором, ни то, что даже не помню обложки журнала «Парапет», ни то, что не направляю рукописи в сейшельское издательство «Сейшелы», ни то, что не ношу шёлковый платочек на шее и бордовый беретик на голове и что регулярно хожу на регулярную работу.

Проснулся и побежал на работу – я встаю и сразу бегу, только зубы чищу. Доехал до метро, вспомнил, что не открыл жалюзи, цветок опять к земле наклонится. Вернулся – у меня плавающий приход на работу. Открыл жалюзи и снова пошёл на работу, но у остановки вспомнил, что не поменял коту воду. Кот не может пить вчерашнюю воду. Вернулся, налил новую. Вышел на крыльцо, стал курить и думать, что я мог ещё забыть. Всю дорогу на работу ехал и размышлял об этом. Да и на работе, если честно, иногда думал, что я ещё мог забыть.

Если честно, даже не помню, чтобы я наказывал кота. Бывают, знаете, такие балованные коты: то рыбу стащат, то карниз оборвут, то мусорное ведро перевернут. Их учат газетой или веником. Мой один раз украл индейку, которая жарилась на сковородке, другой раз залез в кастрюлю с борщом, третий – из клубка ваты сделал гнездо, но всё это было совершено так мило и так изящно, что рука наказывать не поднималась. Мы с женой сначала хохотали полчаса, а потом уже и наказывать не имело смысла, потому что кот всё забывал.

Единственное, что когда он разыграется и больно дерёт меня когтями, я прижимаю его к груди, и кот успокаивается.

Однажды мне понравилась девушка. Мы шли по берегу Чёрного моря, и я смотрел в её зелёные глаза и читал ей наизусть все двадцать стихов всех двадцати поэтов, которые я знаю. Девушка благосклонно внимала мне, но я не мог понять, что она чувствует, потому что, где надо, она смеялась, где надо, она плакала, то есть вела себя как обычная прекрасная девушка. Мы забрели к скалам, и она скинула платье и сказала:

– Искупаемся?

Было жарко, где-то в дымке плыли яхты, тяжёлый жаркий воздух давил на виски.

Девушка поднялась на небольшую скалу, выгнула спину и прыгнула в море, и потом я только и наблюдал, как она стремительно уплывает вдаль к этим самым яхтам и этим самым облачкам, рассекая волны, как подводный житель, дельфин или рыбка. Я смотрел и понимал, что это уплывает моя любовь, потому что и плаваю я плохо, и со скалы никогда не прыгну, да и яхту ей вряд ли когда-нибудь куплю.

Когда девушка вернулась, я достал полотенце и бережно обтёр её бронзовое тело, налил полстакана «Хереса» и улыбнулся, но провожать её до гостиницы не пошёл и стихи ей больше не читал.

Сегодня был в гостях в семье – династии программистов. Сын двадцать лет программист. Папа сорок лет программист и дедушка шестьдесят лет программист. Дедушка гладил меня по лысеющей голове и говорил:

– Я ещё первый луноход на перфокартах программировал.

В детстве меня так по голове гладил мой дед и, показывая на памятник Т-34, говорил:

– Я на этом танке въезжал в Берлин.