«Однако же ненадолго меня хватило!» — подводил я итоги своих невеселых размышлений. Эх, как мне недостает сейчас моих ребят, их дружеской поддержки, простого присутствия! Нет дня, чтобы я не вспомнил о них. Да что там дня — часа! Вселенская тоска по нашей честной компании одолевала меня, и бороться с нею не было никакого сладу. Хоть бы что-нибудь придумали там, в отряде! Какое-нибудь совещание, конференцию, симпозиум, сборы, наконец…

Сегодня вечером через пролив должен проследовать очередной рейсовый пароход. Кажется, «Советский Союз». Во мне борются желание уйти с заставы и искушение остаться. Я решаю идти на Заливную немедленно. Благо повод есть. Сегодня туда прибыла бригада рыбаков — будут готовиться к путине. С ними необходимо обговорить ряд вопросов. Конечно, можно послать вместо себя старшину, а самому просто не подниматься на сопку, когда в проливе раздастся знакомый пароходный гудок. Но я еще не очень на себя надеюсь, поэтому и ухожу. Надо не дать себе раскиснуть окончательно. Кто-то сказал, что, если внутри человека начинается борьба с собой, этот человек чего-нибудь да стоит. Пусть моим утешением по дороге на Заливную будет эта мысль…

Возвращаемся мы с Трофимовым и Завалишиным поздно ночью. Ноги как чугунные. В голове пустота (вот так бы всегда — не было бы никаких проблем). Сейчас только бы добраться до койки. Не заходя в дежурку, прохожу прямо к себе в апартаменты. Но дальше порога не двигаюсь, ноги точно приросли к полу. Кровать моя занята, и в пучке лунного света, проникающего в комнату через окно, я вижу волну длинных темных волос, рассыпанных по подушке, и мягкий, скульптурно очерченный женский профиль. Ошарашенный, я растерянно топчусь у порога. Что это — сон, галлюцинация? Но волосы с подушки не исчезают, к тому же на кровати заворочались, и я поспешно поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Вы, пожалуйста, извините, что заняла вашу кровать, — раздается за моей спиной приятный, хотя и с хрипотцой, низкий голос. — Я сейчас поднимусь.

— Пустяки, — отвечаю я. — Не беспокойтесь. — И открываю дверь.

— Одну минуту, не уходите…

Мне, признаться, не очень нравится такая бесцеремонность, но я остаюсь. Я вижу в полумраке, как она, завернувшись в простыню, садится на кровати, свесив на пол босые ноги.

— Мне сказали, что вы москвич. Приятно за десять тысяч километров от дома встретить земляка.

— Да, вероятно, — соглашаюсь я, и кажется, не очень любезно. Мало того, что негде теперь спать, веди еще с ней приятные разговоры.

— Я бы могла передать что-нибудь вашим. Через неделю мы рассчитываем быть в Москве. — Она тянется к тумбочке, берет сигареты, закуривает, и на мгновение я вижу в свете спичечного пламени ее лицо — мягкий овал подбородка, пухлые губы, тонкие полудужья бровей, волну волос, спадающих на плечо.

— Спасибо, — благодарю я рассеянно и как-то заторможенно начинаю воспринимать действительность. — Пожалуй, я воспользуюсь вашей любезностью…

Говорить больше не о чем. Я пользуюсь паузой, желаю ей спокойной ночи и, не дожидаясь ответа, быстро выхожу.

На крыльце меня уже поджидает старшина Малецкий. Он конфузливо начинает мне объяснять, что это геологи, их трое — два парня и девушка, зовут Таней, что нас сегодня не ждали и он решил…

— И правильно сделал, — перебиваю я его. — Все правильно, старшина. — И иду отдыхать в канцелярию, где меня ждет мой старый друг, «суворовский топчан»…

Утром геологи уходили. Когда я выглянул в окно, они уже были одеты и стояли во дворе в окружении наших заставских кавалеров — два крепких бородатых парня, лет по тридцати каждый, и моя ночная знакомая — Таня. Она была ничего себе, эта геологиня. В полном порядке, как выразился бы Дима Новиков. Я еще ночью смог это рассмотреть.

Я уже успел побриться, привести себя в порядок и теперь занимался составлением наряда на предстоящие сутки, время от времени бросая взгляд в окно. Геологи почему-то медлили, Таня поглядывала на окна канцелярии. Может, она ждала меня? Я ведь пообещал ночью «воспользоваться любезностью». К тому же положение гостеприимного хозяина обязывало меня их проводить. Но я так и не вышел: старшина их встретил — старшина и проводит. Я сам не знаю, почему так поступил. Может, всему виной было то, что они, эти геологи, тоже были частью того недоступного мне мира, отношение к которому я так мучительно определял для себя? Может, причина была в другом. Впрочем, не знаю. Как не мог я знать и того, что это не последняя наша с Таней встреча и ровно через год наше знакомство совершенно случайно будет продолжено уже в Москве. Но даже если бы я знал все наперед в это яркое августовское утро, я бы все равно не вышел.

Нет, я определенно становлюсь женоненавистником…

— Застава, в ружье!

Эта команда, отданная мною, в одно мгновение разлетается по нашему «Казбеку», продублированная и усиленная голосами дежурного, старшины и командиров отделений. Я слышу топот в казарме, позвякивание оружия, сдержанные голоса людей. Спустя минуту с небольшим мы уже в траншеях опорного пункта, подковой изогнутого в сторону моря. В нашу бухту тихо, по-воровски, на малых оборотах двигателя, входило незнакомое судно. Судя по отсутствию топовых огней и любых других опознавательных знаков, это не пограничный корабль и не «фрегат» Петрова. К тому же у нас с моряками четко отработанный порядок сигнализации. Незнакомое же судно никаких сигналов не подавало. Еще с вечера с НП мне докладывали, что снова в нейтральных водах на участке нашей заставы появилась «Юсе-мару». Час спустя она вошла в наши воды и поставила сети — три порядка, о чем я немедленно доложил в отряд. Но отстаиваться она обычно уходит в нейтральные воды — сендо там осторожный. Кто бы это мог быть?

Мои часы показывают 3.15 ночи. Тут же из блиндажа опорного пункта я связываюсь с отрядом и докладываю оперативному дежурному обстановку. Тот внимательно меня выслушивает и советует усилить наблюдение и действовать по обстоятельствам, пообещав тут же связаться с морской бригадой. Между тем незнакомое судно уверенно, словно бывало здесь не раз, вошло в бухту ближе к подветренной стороне и бросило якорь. Его чуть развернуло лагом, и по очертаниям рубки на фоне посеревшего, предрассветного неба мне показалось, что это рыбацкая шхуна. Ждем. Наблюдаем. Нервы напряжены, как струны. Дотронься — зазвенят. Там, в бухте, на борту незнакомца, ни огонька, ни звука — тишина, будто вымерло все. Почему-то вдруг в памяти всплыла молчаливая, давящая на психику атака каппелевцев из фильма «Чапаев». Надо обойти опорный пункт, ободрить ребят. За себя у телефона оставляю Малецкого. Мои опасения напрасны — люди сосредоточенны и, чувствую по себе, внутренне отмобилизованы. Это не занятия по тактике и не учебная тревога, видят сами — противник не условный, а самый реальный. Так что лишних слов здесь не надо. С границы начинают прибывать наряды, вливаясь в наши не такие уж густые ряды и усиливая оборону. Это тоже действует положительно. Теперь уже можно маневрировать силами. Станковый пулемет я выдвигаю на левый фланг — фланговый огонь самый эффективный, к тому же отсюда ближе к цели. Сам определяю для него позицию, ложусь вместо первого номера и делаю наводку. Быстро светает. В прорези прицела все четче и четче вырисовывается цель…