— В гостиной, — вымолвила женщина и указала на дверь в конце коридора. — Он в гостиной, у него охотничье ружье. Дверь заперта, как я ни старалась, мне не удалось ее открыть…

Феликс велел Кароле заняться ребенком, направился к двери гостиной, потряс ее, сказал: «Открывайте, полиция!», сказал второй, третий раз. Не услышав ответа, отошел как можно дальше, со всей силы бросился плечом на дверь, та выломилась из рамы, и он ввалился в неожиданно светлую комнату. Его ослепило, и потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и устоять на ногах. Он увидел у окна мужчину, приставившего ружье к голове, ринулся к нему, нацелившись на дуло, отбить его в сторону, прочь от головы, он достал его сбоку, лишь ребром ладони, раздался выстрел, в ушах загремело, он пошатнулся, не понимая сперва, в кого из них двоих попала пуля, но тут мужчина осел на пол, все еще сжимая в правой руке оружие. Феликс выхватил ружье и с силой швырнул под диван, потом наклонился к мужчине, который жалобно стонал на полу, согнув разведенные ноги в стороны. Теплая кровь стекала между пальцев Феликса на серый ковролин. В ушах все еще гремел выстрел. Феликс приподнял голову мужчины, чей мутный взгляд потерянно блуждал по потолку.

Феликс не знал, как долго он поддерживал голову мужчины. Если бы Феликс не задел дуло ружья, вероятно, тот был бы уже давно мертв. А так прострелил себе только ухо. Всего лишь ухо. Феликс мысленно повторял себе эти слова. Всего лишь ухо. Всего лишь ухо. Он крепко зажмурился, голова мужчины на его руках расплылась перед глазами, синий рукав униформы, двое внезапно возникших коллег, серый полосатый котенок, забравшийся под диван и притаившийся возле ружья, мебельная стенка с имитацией под дерево и стеклянный журнальный столик. «Дышать спокойно, — думал Феликс, — это моя работа, ко мне это не имеет никакого отношения. Вот человек, он хотел выстрелить себе в голову. Такое бывает. Всего лишь ухо. Всего лишь ухо». Феликс зажмурился еще крепче, затем быстро поморгал. Прием, о котором пять лет назад шепнул ему на ухо инструктор во время первого выезда на место серьезной аварии. Желудок крутило, начали отниматься руки. Было невыносимо жарко. Вечернее солнце жгло спину и затылок сквозь закрытое окно, капля пота сорвалась со лба, скатилась по щеке, упала с подбородка и просочилась в седые волосы мужчины, который беззвучно шевелил губами. Его дыхание пахло кофе и нечищеными зубами. С улицы донесся вой сирены неотложки, вот-вот они будут здесь и возьмут его на себя, сейчас, с минуты на минуту. Как бы хотелось, чтобы уши, нос и нервные окончания тоже можно было зажмурить, чтобы не чувствовать запахов крови и выстрела, смешанных с запахом средства после бритья, который источала форма начальника полиции Блазера, дыхания мужчины и кошачьего корма в миске у двери. Чтобы слышать только приглушенные нервные шаги по комнате и песню U2, бесконечным повтором идущую из подключенных к айфону колонок на столе, чтобы не чувствовать разницу температур между теплой кровью, которая до сих пор стекала с головы этого незнакомого мужчины, и своими холодными руками, но прежде всего — чтобы помнить потом как можно меньше. Феликс спохватился, что обещал Моник быть дома в половине восьмого. Он хотел взглянуть на наручные часы, но для этого ему пришлось бы повернуть запястье и пошевелить голову мужчины. Феликсу жгло глаза, он ненадолго перевел взгляд на стенку, где за двумя стеклянными дверцами стояли покрытые пылью кубки: с чемпионата Германии по карате за 1993, 1994 и 1997 годы, значок пловца-спасателя и бронзовая медаль — такие Феликс видел на лыжных гонках в отпуске. Ниже стоял телевизор, к которому прозрачным скотчем была приклеена небрежно вырванная бумажка с надписью синим маркером:

— Хотелось бы надеяться, — пробормотал Феликс.

Через открытую дверь доносились всхлипывания жены раненого:

— Он просто-напросто не впускал меня, будто я ему никто, просто-напросто не впускал…

Позади женщины застыл мальчик, от силы лет десяти, она механически гладила его левой рукой по голове. В дверях стояла Карала с багровым лицом, она сжала кулаки, словно по обе стороны крепко держалась за перила, чтобы не упасть в бездну, которая разверзлась перед ней в этой комнате. Феликс с радостью успокоил бы ее, уж он-то понимал, что она сейчас чувствует — всего двадцать лет, только что из полицейской академии, в голове одна теория, не имеющая ничего общего с практикой. Однако он не мог уберечь ее от многочисленных первых разов, которые ей еще предстояли.

— Позаботься, пожалуйста, о мальчике, — сказал он ей. — Уведи его на кухню.

Она, казалось, почувствовала облегчение от возникшей возможности покинуть эту комнату. Перед плоскоэкранным телевизором, а вместе с тем и в поле зрения Феликса появились две ноги в неоново-оранжевых штанах, кто-то наконец выключил музыку, коснулся руки Феликса и произнес:

— Можешь отпускать, мы держим.

Феликс отпустил голову мужчины и встал.

— Не помешало бы помыть руки, — сказал он скорее самому себе, чем санитару напротив.

— В ванную, — бросил тот и указал на одну из дверей в коридоре, на которой висел календарь с кошками.

Феликс намеренно не смотрел в зеркало. Он взял кусок мыла с липкого блюдца на краю раковины, еще мокрый, на него налипло несколько волосков, возможно кошачьей шерсти. «Он что, еще и руки перед этим помыл?» — подумал Феликс, стараясь не всматриваться. Он торопливо повертел кусок мыла в мокрых руках и продолжал мыть их, даже когда вода давно уже была чистой.

Марен крутилась перед зеркалом. Дужки корсета впивались в подмышки. Она уперла руки в бока, как показывала ей продавщица в магазине нижнего белья. Складки в подмышках стали чуть меньше. Довольная Марен открыла баночку блеска для губ с еще нетронутой поверхностью глянцево-красной пасты. Она макнула в нее подушечку пальца и легкими постукивающими движениями нанесла на губы; блеск был липкий и пах вишней, которую иногда добавляют в коктейли у Розвиты. Ханнес ложился спать вскоре после восьми, поскольку с недавних пор просыпался в полпятого. Такой режим, видите ли, способствует успеху и укрепляет здоровье. Марен же считала, что новая привычка в первую очередь поспособствовала его ворчливости.

Ханнес ни о чем не догадывался. Она все тщательно спланировала. Корсет. Черные замшевые туфли, которые она еще ни разу не надевала, ведь они жали в пальцах. Чулки в сеточку, а поверх тонкий плащ из черной вискозы. В холодильнике веганское просекко. До недавних пор она и не подозревала, что такое вообще существует. Она три часа блуждала по городу в его поисках. На кухне уже ждали своего часа клубника и пудинг из кокосового молока без сахара, подслащенный сиропом агавы.

На цыпочках она подкралась к кровати. Кварцевая лампа еще горела. Оконные ставни были закрыты. Ханнес глубоко и размеренно дышал, сложив руки на мускулистой груди. Ко сну на спине он приучал себя с таким же усердием, с каким качал бицепсы. Видите ли, сон в такой позе улучшает энергопотоки. Марен поправила декольте корсета, аккуратно опустилась на колени, сдвинула одеяло и принялась покрывать тело Ханнеса поцелуями, двигаясь от груди вниз к бедрам. Ханнес сквозь сон пробурчал что-то невнятное, поморщил нос и почесал живот в месте поцелуя. А потом открыл глаза и раздраженно посмотрел на Марен:

— Ради всего святого. Ты что делаешь?

— Провожу время с тобой, — ответила она и поцеловала его в пупок.

Ханнес резко поднялся.

— Но, заяц, нельзя же лезть в кровать в верхней одежде. Ты только вчера была в этом плаще на улице. Он весь в пыльце, а у меня от нее в два счета опухают глаза.

— Точно. Конечно же. Пыльца.

Марен встала, а Ханнес снова сложил руки на груди. Он даже не взглянул на корсет. И на чулки. Заяц, значит. Травоядное. Мягкая игрушка на чистом микробиотическом питании. Марен села на край кровати и сбросила туфли на паркет. Она уже и не помнила, когда последний раз спала с Ханнесом. После многочасовых тренировок по вечерам он камнем падал в кровать. Время от времени одаривал ее кратким поцелуем в лоб или в щеку, отчего ей казалось, будто он хочет ее скорее оттолкнуть, чем приласкать, — отторжение под видом поцелуя. Иногда, точно зная, что он спит, она мастурбировала рядышком на кровати или в ванной на пушистом коврике, стыдливо и второпях, как делала это будучи подростком в своей незапирающейся комнате. Еще каких-то два месяца назад Ханнес ласково называл ее Карамелькой, теперь даже это милое прозвище казалось ему слишком калорийным. Но именно из-за него она сейчас стояла здесь и чувствовала себя дряблой и бесформенной, именно из-за него она такой и была, потому как это он соблазнил ее сладкой жизнью. Своими лекциями о важности наслаждения без сожалений, о том, как его воротит от салата и женщин на протеиновых коктейлях. Каннеллони и карамельными эклерами он сделал ее такой — пухлой дамской портнихой под сорок, которая завидовала выступающим тазовым костям своих клиенток. Они с Ханнесом вот уже двенадцать лет как были вместе, и он ни разу не давал ей повода усомниться в их договоре, в обещании даже в старости делить семейную упаковку шоколадного мороженого перед телевизором. Домашние бунтари, вооруженные маршмеллоу и «Мальборо лайтс» против остального, враждебного к удовольствиям мира. Так и продолжалось вплоть до того дня, как Ханнесу исполнилось сорок лет. Он произнес это как радостную новость: