Да и где они - певцы счастья?

Печаль поют. Тоску. Грусть - особенно охотно.

"Очей очарованье" тоже не с радостью связано.

Героев воспевают, но больше тех, что пали.

Скорбь, отчаяние потрясают наши сердца.

"Странно сложилось на Руси: самых веселых парней зовут отчаянными, самые веселые песни называются "страдания" (Кузьма).

А как споешь, как выразишь?
– сплошная радость выглядит пресно, того хуже - слащаво, либо умильно, то и вовсе глупо.

Добродетельная пастораль приторна.

Мы же знаем, что нужно с перчиком. "Крупица страдания..." - учат классики. И поэт симулирует муку со страстью, с самозабвением, или воображает себя в гробу, чтобы натянуть до предела живые жилы лиры своей.

"Красота - обещание счастья", - сказал Стендаль. С ним хочется согласиться.

Эту "колесницу" нагружали многие.

Один бросал красоте вызов, и счастьем его была борьба; другой поклонялся ее сиянию, утоляя при этом лишь ненасытное свое желание; еще один наслаждался, но незаметно для себя оказался в кармане у богатырицы-красо-ты, куда та его запихнула за надоедливостью;...;*

Обещающие моменты пронзительны.

Их хочется схватить.

Пожалуй, кинематограф теперь позволяет приостановить мгновение:

высветит, например, детскую кроватку на фоне обоев с васильками, якобы ты в ней все еще сидишь счастливый; либо повторяет, повторяет поворот любимого лица,

как она к тебе обернулась...

как она обернулась...

как она...

и "щемячное" чувство застилает зрение памяти,

обращая его в ту же печаль...;

... или замедленной съемкой выявляет до мелочей мышечную радость: они всей семьей бегут по лугу, еще у нее волосы так развеваются в бреющем лету, и платье колени облепило, этот особенный изгиб тела, когда на бегу пытаются оправить юбку, а впереди ребенок, лучше два, мальчик и девочка, взявшись за руки бегут, панамки мелькают среди бабочек...

... или мы бежим по полю, - это уж всегда: Она убегает, Он догоняет, какие-нибудь ромашки хлещут по голым ногам, сейчас мы убежим за горизонт и там упадем в траву... не бойся, дальше не покажут;

. . . . . . . . . . . .

Все, все мы узнаем свое счастье в прикосновении этих хлещущих по ногам цветов, во фразе "упасть в траву раскинув руки", - это формулы счастья. Грибы тоже вдвоем собирают. Доступного счастья.

Вот оно.

Схватил? Схватила?

Но ведь и себе мы боимся сознаться, слов не найдем. Может быть, потому что дух захватывает?

Только засыпая, под утро уже (счастье часто ночь прихватывает) лыбимся в подушку, чего там?
– лыбимся по-дурацки, - ведь и сами иронизируем, ну и глупеем слегка, а еще сглазить боимся.

С каких пор повелось плевать через плечо?

А сколько страстей разыгрывается около чужого счастья? То-то. Дети, и те редко умеют радоваться, когда другому подарили игрушку. Даже друзья с определенного возраста скорее горе с тобой разделят, а в радости "некогды". Помочь схоронить мы научились ай да ну! А на празднике, смотришь, вроде, к тебе пришли, шум-суета, а ты словно один остался среди всех, хлопочешь, на стол подаешь, а сам где?
– Ау!

"Я лишний на этом празднике жизни" (расхожая шутка).

Видимо, особая культура нужна в умении разделить радость.

Впрочем, счастье личное или тихое счастье - чувство сокровенное.

Пусть так и останется. Тьфу-тьфу-тьфу. Поговорили и хватит.

Радость тела, движения, дыхания, радость восприятия ветра, воды, красоты земной пусть пребудет в нас. Жаль, когда она обращается только в ностальгию, жалобны и попытки повторения.

А если сил нет?.. Но ощущения-то всегда с тобой: смотри, прислушивайся, вдыхай.

Я знала одну женщину, ей было девяносто лет, мы для нее собирали листья, она над ними вовсе не плакала, просто они рядом лежали и сухие еще долго пахли...

Но бывает счастье громкоголосое, энергичное, во всю широту души, и не одной твоей - общее.

Праздник окончания войны. Праздник возвращения в свой дом сынов и отцов наших.

Всякое возвращение домой - праздник, пусть иногда некрупный, домашний, но радость его чем измерить?

Если откинуть плохие встречи, то Встреча - само слово празднично.

А рождение детей. А дружба.

Кто-нибудь скажет, - это вещи преходящие. Конечно.

Но так можно и жизнь промахнуть.

Наше студенческое братство было Праздником, который охватывал много людей рядом. Дела наши, откровения были невелики, но с ними мы бурно тянулись в рост, как подлесок возле высокого дерева.

Мы еще мало чего могли дать, посему дарили масштабно:

стихи дарили не строчками, а замыслами;

цветы - не штуками, а "долинами черемух";

каждого новенького приглашали залезть на трубу, что вздымалась над кочегаркой, лезть по железным скобкам было страшно, но мы и не спрашивали, не испытывали, мы дарили ему отвагу, если у него своей недоставало, зато там наверху открывался "мир горний", еще можно было увидеть край солнца, которое для нас - нижних ушло за горизонт.