А как-то он забежал к нам поздно, - мы уже и ждать перестали. Назавтра я уезжала, и к нам негаданно пришел Эмма Зеликман, мой давнишний друг. С Полиной это было их первое знакомство и Эм токовал, эффектно распуская хвост. Мы доедали торт, приготовленный для Гольдштейна и допивали мускатное вино, когда Павел влетел возбужденный.

В секунду он оценил расклад:

– Полина! Я сегодня весь день провел в Синагоге!..

Впрочем, это могло быть и предложением дружбы.

Об Эме тоже все были наслышаны.

– А мы вот тут вкушаем от Тела Господня...

Эм был вовсе не лыком шит...

Павел остолбенел. Замерли мы с Полиной...

– Полина! Я пришел к тебе в дом, чтобы встретить здесь этого мудака!
– взревел Гольдштейн и выскочил, хлопнув дверью.

Я кинулась следом.

Павел мчался через дворы, подворотни, я силилась его остановить, уговаривала, умоляла, Павел яростно отбивался, гнал меня, как-то забавно старался лягнуть...

С отчаянием, вслед уже я закричала:

– Павел Юрич, а как же Исход?!..

Он крутанулся на месте, кинулся мне навстречу как ураган. Ну, думаю, - все! Каюк...

Он подбежал, захватил в объятия и стал целовать меня размашисто через середину лица, вдруг отодвинул, поставил и совершенно спокойно сказал:

– Не обижайся, я действительно спешу, зашел на минутку проститься, ты ведь уезжаешь...

Я приехала уже только на проводы.

Последний день, последний вечер, последняя ночь.

Комната Павла, народу битком, - кто провожает, кто уезжает, кто-то поедет вскоре:

– Присылайте визу...

– Сколько телевизоров с собой брать?..

– Сколько будет стоить?..

Шумные, взвинченно веселые, бородатые с проседью, все почему-то сразу Мойши и Борохи, и только мы знакомимся как-то безымянно: Полина, Надя, Таня,...

да Гольдштейн сидит потрясая руками:

– Старик! Это грандиозно!.. Мир горний!..,

кричит он в глухие бороды.

Его белая рубаха не выдерживает напора, и сквозь прореху видна его не очень мускулистая, незагорелая и нежилистая, а при резкости движений удивительно плавная рука Пророка.

А понизу - гул:

– Берите всего по два, себе и на продажу...

Комната Павла пуста, - стол, табуретки, полки без книг... Комната, куда мы нечасто и так вожделенно бывали приглашены...

Где бывало нельзя курить и шуметь, потому что за стеной - соседи.., теперь накурено, стол почти без еды, заставлен бутылками, гул стоит, и как на театре гримасничают черные бороды с проседью...

А по стенам пустым развешены картины Злотникова. Юра только что вернулся из Средней Азии. В Тянь-Шане есть такие желтые глинистые плоскогорья, поросшие фисташкой и миндалем, - их можно представить себе "Библейскими холмами".

Прощальная выставка Злотникова для Гольдштейна...

Но они как раз взяли и поссорились.

Они же умели ссориться в смерть.., - ну желтые, ну небо.., но это не Израиль, старик!

Что-нибудь в таком духе...

Да и как по-другому они могли бы расстаться навек?..

Их взаимоотношения - это тайна... Великая тайна большой дружбы и возвышенной любви к Миру.

И последнюю эту ночь мы что-то все бегаем по Арбатским переулкам, Юру догоняем, возвращаем, или провожаем, или уже это Павел Юрич убегает в обиде?..

хотя мы-то тут причем?..,

или, может быть, это разъезжаются уже чужие, в общем-то, здесь в доме Павла, Борохи и Моисеи...

И еще немного часов мы скорбно сидим на кухне с Ириной Николаевной как бы соседкой, подругой и русской женой Павла Юрьевича, - вот только когда познакомились...

Господи, это якобы из-за нее нельзя было здесь курить..., или ладно, немножко можно, но аккуратно в пепельницу.., а Павел, как и раньше всегда, взмахнул рукой вдохновенно, окурки и разлетелись по столу...

Сидим скорбно... Но ничего ведь не задержишь, как ни затягивай...

– Что ж?.. На посошок?..

И последнее утро.

Осеннее, промозглое, слезное...

Мы виснем на решетке, что отгораживает нас от летного поля, от всего мира...

Там по полю, по траве, по дождю, по небу уходит,

улетает от нас легкая фигура в светлом плаще,

оборачивается, поднимает руку,

благословляет нас,

оставшихся у решетки,

у советской стены плача.

42. Гимн белой рубахе