Как? — написал я на той же бумажке. Не знаю, подписал секретарь под моим вопросом, возможно, подделали документы об отправке.

Да, подумал я, так часто бывает, но только не с моими крестьянами. И даже если виновны и впрямь они, мне-то что делать? Посадить их всех в тюрьму? И что я этим выиграю? Земля-то останется необработанной… Оштрафовать их — и лишить последних денег? Нет, так нельзя. Продолжайте расследование, написал я на бумажке. И добавил: хорошая работа.

Секретарь улыбнулся, поднял руку, пошевелил губами, словно бы говоря «Хайль Гитлер», и на цыпочках вышел из кабинета. И тут голос подростка снова зазвучал у меня в трубке:

— Вы всё еще тут?

— Тут,— отозвался я.

— Смотрите, на данный момент мы не располагаем транспортом, чтобы забрать евреев. С административной точки зрения они принадлежат Верхней Силезии. Я поговорил с начальством, и мы вот что думаем: лучше всего будет, если вы сами от них избавитесь.

Я не ответил.

— Вы меня поняли? — спросил голос из Варшавы.

— Понял.

— Ну тогда мы решили эту проблему, правда?

— Решили. Но мне бы хотелось получить этот приказ в письменном виде,— добавил я. И услышал на другом конце провода звонкий смех. Так мог бы смеяться мой сын, подумал я, и смех этот напоминал о вечерах, проведенных за городом, о голубых реках, полных форели, о запахах цветов и травы, что срываешь собственными руками.

— Не будьте таким наивным,— сказал голос, впрочем, безо всякого высокомерия,— такие приказы никогда не отдают в письменном виде.

Той ночью я не сумел уснуть. Понял, что меня просят ликвидировать греческих евреев — на мой собственный страх и риск. На следующее утро я позвонил с работы мэру, начальнику пожарной части, шефу полиции и президенту Ассоциации ветеранов и попросил их встретиться со мной в казино. Начальник пожарной части сказал, что не сможет прийти — мол, кобыла должна вот-вот родить, но я сказал: речь не о партии в кости, а кое о чем более срочном. Он спросил, что это за дело. Узнаешь, когда увидимся, ответил я.

Когда я пришел в казино, все уже сидели вокруг стола и слушали анекдоты престарелого официанта. На столе стояли свежевыпеченный хлеб, масло и мармелад. Увидев меня, официант замолчал. Это был низкого роста и крайней худобы старик. Я присел на пустой стул и заказал кофе. А потом попросил официанта уйти. Затем вкратце описал присутствующим положение, в котором мы все оказались.

Начальник пожарной части сказал, что надо немедленно позвонить начальству какого-нибудь лагеря для военнопленных, где приняли бы евреев. Я сказал, что уже поговорил с парнем из Хелмно, но тот перебил меня и сказал, что надо связаться с лагерем в Верхней Силезии. Мы принялись обсуждать это. У всех нашлись друзья, которые кого-то знали, и у этого кого-то тоже были друзья и так далее. Я сидел и слушал, тихонько попивая кофе. Затем разрезал хлеб пополам и намазал маслом свой кусок и съел его. Затем намазал вторую половину мармеладом и тоже съел, так-то! А кофе оказался хорошим. Не таким, как до войны, но хорошим. Покончив с едой, я сказал, что эти возможности уже учли и что приказ избавиться от евреев был однозначным и непререкаемым. Проблема в том, как его выполнить. Есть идеи?

Мои сотрапезники переглянулись, но никто не проронил ни слова. Чтобы прервать неловкое молчание, я спросил мэра, поправился ли он. Не думаю, что переживу эту зиму, ответил тот. Все мы посмеялись, решив, что это такая шутка, но Типпелькирх на самом деле был совершенно серьезен. Затем мы заговорили о делах на фермах — некоторых проблемах с межеванием у двух фермеров из-за ручейка, который таинственным образом (никто не мог найти этому убедительного объяснения), за один день взял да и поменял русло, на десять совершенно необъяснимых и капризных метров, которые взяли да и запетляли по принадлежавшим фермерам землям, для которых и служил границей проклятый ручеек. Также меня спросили, как идет расследование ­исчезновения картошки. Я сказал, что это ерунда. Появится еще наша картошка, не волнуйтесь.

К середине утра я вернулся на работу, а польские дети уже упились и играли в футбол.

Прошло два дня, и я так и не принял никакого решения. Евреи уже не умирали, а мои секретари организовали три садовнических бригады — это в дополнение к пяти бригадам метельщиков. В каждой бригаде было по десять евреев, и, помимо приведения городских площадей в надлежащий вид, они принялись расчищать от мусора земли, прилегающие к шоссе; земли эти поляки никогда не засеивали, а мы — из-за недостатка времени и рабочей силы — тоже не трогали. Ну вот, собственно, наверное, и все, что я сделал в тот день.

На меня навалилась чудовищная скука. По вечерам, уже дома, я в одиночестве ужинал в промерзшей кухне, вперив взгляд в какую-то точку на белой стене. Я даже не вспоминал погибшего под Курском сына и не включал радио, чтобы послушать новости или легкую музыку. По утрам я играл в кости в баре станции и слушал, ничего не понимая, скабрезные анекдоты крестьян, которые собирались там, чтобы убить время. Так прошли два бездеятельных дня, и прошли они быстро, как во сне, и я решил взять себе еще два дня на размышления.

А вот работа, тем не менее, все накапливалась, и однажды утром я понял, что не могу далее отмахиваться от проблем. И вызвал секретарей. Пригласил к себе шефа полиции. Спросил, сколько в его распоряжении вооруженных людей, чтобы решить проблему. Он сказал, что число их время от времени меняется, но в нужный момент он мог предоставить восьмерых.

— А что потом мы будем с ними делать? — спросил один из секретарей.

— А вот это мы решим прямо сейчас,— ответил я.

Я приказал шефу полиции уйти, но держать со мной связь. Потом в сопровождении секретаря вышел на улицу, и мы вместе сели в машину. Шофер вывез нас за пределы городка. Мы примерно час колесили по местным дорогам и старинным путям, проложенным телегами. Кое-где еще лежал снег. Я объехал пару ферм, которые показались мне самыми подходящими для дела, но хозяева все как один отнекивались и возражали.