— Сволочи, — тихо, но злобно резюмировал Парамонов. — Простого дела не могли сделать. Ненадежный народ. Один Ванька Заяц не подкачал, даром, что фамилия такая. Придавило, говоришь, его?

— Насмерть.

— Оно и лучше, пожалуй. Не получилось салюта в честь большевистского праздничка.

— Неладно вышло. Сорвалось. Да и на «Таежной» ущерб невелик. Придавило одного Зайца и трех мужиков ранило. Кровля в одном месте завалилась малость. Может, повторим?

— Сейчас-то? Да ты что, Егор Саввич, смеешься? Сам же говорил, теперь близко к шахтам не подступиться.

— Так-то оно так. Опасно там показываться. Как грохнуло, тем же часом в Златогорск сообщили. Директор, наверно, и позвонил, али еще кто. К утру народу понаехало на машинах. И милиция и эти, как их…

— НКВД?

— Во, во, они самые, те, кого теперь пуще огня боимся. Ну, допросы да расспросы. А через день Ваньку Зайца хоронили. Как героя. Весь Зареченск на кладбище был.

Федор налил в свой стакан водки и потянулся за стаканом Сыромолотова. Тот прикрыл его рукой.

— Мне довольно, Федор Игнатьевич, захмелею, а еще домой добираться. Утром-то надо на конном быть.

— Как знаешь, — Парамонов поднял стакан, повертел и выпил медленно, как воду. Пожевал хлеб с луком.

— Хотя и плохо, но задание мы выполнили. Главное — резонанс получился правильный.

— Чего? — не понял старший конюх.

— Резонанс, отзвук, значит. Народ всполошили, большевикам праздник испортили. А что не вся шахта завалилась, так это к лучшему, не расчет нам ее совсем обрушивать. Главное, полетит теперь ваш директор, уж это точно.

— Да как тебе сказать, Федор Игнатьич. До сих пор он сидел крепко. В Златогорске имеет большую поддержку. Дружки там у него.

— Дружки? Подожди, Егор Саввич, дай подумать.

Федор встал, прошелся по землянке. Варнак подбежал к нему, виляя хвостом. Хозяин потрепал собаку за уши и послал на место. Сыромолотов повернулся к Парамонову, заслонив собою свечу.

— Скажи, Федор Игнатьич, когда же все-таки, Советам конец?

— Теперь скоро, теперь скоро. Газеты читаешь? Радио слушаешь?

— Какие там газеты, зачем они мне. А радио — это дьявольская утеха для безбожников.

— Напрасно так считаешь. Радио слушать полезно. И газеты читать тоже. Если бы читал, знал бы, что к концу дело идет. Ну год, может, два — и полетят Советы, помяни мое слово.

— Сколько уж раз так-то говорил.

— Потерял, значит, веру? — Федор круто повернулся к старшему конюху, и глаза его сухо блеснули, отразив красноватое пламя свечи. Сыромолотов выдержал взгляд и тоже резко ответил:

— Кабы потерял — не сидел бы сейчас с тобой. Ждать надоело, Федор Игнатьич. Все думаешь: вот скоро, вот скоро. А годы-то идут, идут. Лучшие годы уходят.

Федор вернулся на свое место и снова взял бутылку.

— Налей и мне, — Егор Саввич пододвинул стакан. — Ты пойми меня, Федор, старею я. Внучек вот мой, Васютка, подрастает, к делу его приучать надо. А где оно, дело-то? И как приучать, ежели он в школу ходит. Я ему одно говорю, а там другое долдонят. Приходит он как-то и говорит: дед, зачем ты иконы понавесил? Нет никакого бога, его попы выдумали. А ты говоришь, ждать. Доколе?

— Ну, если терпения нет, иди тогда к большевикам, упади им в ножки, покайся. Простите меня, грешного. Заблуждался я, все думал, недолго ваша власть будет…

— Не смейся, Федор Игнатьич, — Сыромолотов злобно сверкнул глазами из-под нависших бровей. — Не смейся.

— …Каюсь, мол, виноват, — словно не замечая бешенства старшего конюха, продолжал Парамонов. — Хочу теперь вам служить, потому как осознал…

— Не смейся, — почти шепотом, с угрозой повторил Егор Саввич и весь подобрался, как для прыжка. — Не бери греха на душу, Федор Игнатьич.

— А ты не пугай. Меня не так пугали. Поостынь маленько.

Оба умолкли, угрюмо уставились в грязный стол. Пламя свечи, колеблемое воздухом, металось из стороны в сторону, бросая резкие тени на лица собеседников. Растопленный парафин стекал по стенкам бутылки. Варнак неслышно поднялся на пружинистых ногах, насторожил уши, вглядываясь в темноту. Тихое урчание вырвалось из его приоткрытой пасти. Парамонов и старший конюх тревожно переглянулись и тоже насторожились. Рука Федора медленно полезла в брючный карман. Но собака быстро успокоилась и снова улеглась на пороге головой к выходу. Парамонов, наблюдая за Варнаком, тоже успокоился, вытащил руку из кармана и, чуть усмехаясь, взглянул на старшего конюха.

— Собачья жизнь. Надоело все. А веры вот не теряю… Завтра уезжаю в Златогорск. У тебя наказы будут какие?

— Да нет… — все еще сердясь, ответил Сыромолотов. — Я вот насчет Алексашки думаю. Ну, как он и на этот раз уцелеет?

— Не можешь простить своего золота?

— Не могу. И не прощу никогда. И ты не простил бы. Ведь из рук вырвали. Столько лет берег, столько лет… Не обидно ли? А как из-за коней этих он мотал меня. Всю душу вытянул. Полное следствие учинил.

— За собственную дурость поплатился. На себя и сердись. Моли бога, что все еще хорошо кончилось, мог бы и за решетку угодить.