В разных племенах дома кельтов в Галлии, в общем-то, мало отличались друг от друга. Их строили из бревен, а внутри они были битком набиты всяческой утварью. На стенах, как правило, висели щиты, возле двери складывали копья, а посреди обычно занимал немало места ткацкий станок. Вдоль стен стояли резные сундуки для всякой всячины, на веревках, протянутых меж стропил, сушилась одежда, на полу — тюфяки, набитые соломой, со стен свисали ивовые плетенки для кур, чтобы яйца не выпадали; в деревянных ларях хранили инструменты, в корзинах стояли греческие амфоры и римские кувшины, всевозможные горшки и плошки. У тех, кто побогаче, можно было найти бронзовую жаровню для обогрева. Этой зимой вещь очень нужная и высоко ценившаяся.

Так вот, ничего этого я не увидел в доме верховного друида. Мне вообще показалось, что зала совершенно голая. Впрочем, это было только первым впечатлением. Я увидел очаг с великолепной железной решеткой в традиционном кельтском стиле. На почерневшем от времени ложе были набросаны меховые одеяла. Из мебели имелась одна резная скамья, один сундук, а на стене крепилась полка с глиняными и стеклянными сосудами. Был еще небольшой шкаф, а все остальное пространство было заполнено воздухом. Пол был тщательно выметен.

— Ты здесь живешь? — недоверчиво спросил я.

— Я живу здесь, — кивнул Менуа, поглаживая лоб.

Я поискал глазами орудия пыток, предстоявших мне, и ничего не нашел. Тогда я понял, что ему и не нужно никаких инструментов; хватит и магического жезла, чтобы превратить меня в жабу.

Но друид, похоже, вовсе не думал о наказании. Он зевнул, потянулся и почесал живот. А потом резко повернулся ко мне. Я отпрянул к стене. Но вместо того, чтобы хватать меня и тащить куда-нибудь, Менуа совершенно будничным тоном произнес:

— Нам надо поговорить. Это серьезный разговор. Настройся.

Он шагнул ко мне. Я вжался в стену, ощутив лопатками грубые бревна. Мне отчаянно хотелось забиться в какую-нибудь щель. А еще мне хотелось чихнуть. Пытаясь сдержать это желание, я издал какой-то утробный звук.

Менуа внимательно посмотрел на меня.

— Полагаю, ты не отказался бы съесть что-нибудь для начала? Мальчишки всегда голодны... Когда ты ел в последний раз?

Заботливый голос и легкая улыбка друида несказанно меня удивили. Только спустя время я понял, что это был его обычный прием. Резким изменением характера разговора он часто сбивал людей с толку.

— Вчера я ел кашу, — вымолвил я. — А больше ничего не ел. Есть, правда, очень хочется.

Друид кивнул.

— При виде смерти у людей часто просыпается голод... и тяга к женщинам, — задумчиво произнес он. — Так утверждает себя жизнь, Айнвар, — добавил он особым тоном, тщательно выговаривая каждое слово, словно наставляя меня.

Да, конечно, он и был моим наставником. А это был мой первый урок. Второй не замедлил.

— Сходи к Теймону. Сегодня его очередь кормить верховного друида. Скажи его жене, что нужна еда. И объясни, что живешь пока у меня. — Заметив мою растерянность, он добавил: — Ты что, не знал, что каждая семья в поселке по очереди заботится о друидах? Мы ведь заботимся обо всех. Давай, беги.

Когда я повернулся, Менуа отвесил мне легкий шутливый подзатыльник. Ну, я и побежал.

Кузнец Теймон и его жена Дамона сидели на скамейке возле дома, наблюдая за детьми и впитывая солнечное тепло, словно губки из Средиземного моря. Оба были крепкими, кряжистыми людьми, и вовсе не походили на голодающих, даже учитывая скудную зиму. Хотя не удивительно. Воинам и мастерам нельзя слабеть от голода. Об этом заботилась вся деревня.

Я повторил слова Менуа Дамоне, грустной некрасивой женщине с очень добрым лицом. Она посмотрела на мужа, подумала, встала и скрылась в доме. Теймон остался сидеть, прислонясь спиной к стене, посматривая на меня и задумчиво ковыряя в зубах гусиным пером. Я молчал. Просто не знал, что сказать.

Дамона вернулась с краюхой грубого темного хлеба с дыркой посредине и с медной миской, полной вареных овощей, политых растопленным жиром. Я пробормотал слова благодарности и отправился обратно. До меня долетели слова кузнеца, обращенные к жене:

— Давай-ка ты справишь парню новую тунику. Он же растет. Вон ноги торчат. Они у них быстро вытягиваются.

Пока возвращался в дом Менуа, я весь извелся от запаха еды. Меня смущало, что я опять хочу есть, хотя бабушка умерла только сегодня. Но от овощей так неотразимо пахло! За эту зиму мы отвыкли от подобных яств; между прочим, вспомнил я, петли дома верховного друида тоже были смазаны жиром.

Вернувшись, я первым делом протянул еду Менуа, но он только отмахнулся.

— Мне не надо. Это тебе.

Пока я торопливо насыщался, друид смотрел на меня без всякого выражения. Я почти не жевал, заглатывая пищу как можно скорее. Примерно на середине обеда я подумал, что так и умереть недолго, — слишком тяжелая пища, но лучше уж помереть с полным животом. Долгая зима многих приучила к подобным мыслям.

Когда я собрал последние крошки с туники и вытер рот рукавом, на лицо Менуа вернулась улыбка.