Ни боль, пульсирующая у нее в голове, ни саднящее горло, ни усталость, сковавшая все члены, не шли ни в какое сравнение с полным отчаянием, охватившим ее существо. Брошенное Йеном ей в лицо обвинение в том, что она нарочно переспала с ним, чтобы использовать его в своих целях, было гораздо обиднее, чем все его насмешки. Между прочим, овладевая ею, задыхаясь в огне страсти, он шептал ей на ухо всяческие нежности, говорил комплименты. Как он смеет так себя вести после всего, что было?!

Бьянка заговорила. Ее голос был спокойным и сдержанным и ничем не выдавал обиды, клокотавшей в ее душе:

— В течение каких-то десяти часов, милорд, я потеряла невинность, чудом помогла появиться на свет младенцу, была завалена обломками взорвавшегося здания, устроила больницу для раненых, перевязала две сотни обожженных, зафиксировала пятьдесят сломанных костей, удалила нагноившийся аппендикс и зашила ножку куклы, которую принесла мне одна девочка. И даже если вы отрицаете мои способности, боюсь, я не могу согласиться с вами в том, что сумела соблазнить вас, причем сделала это по злому умыслу. Мало того что я не знаю, как это делается, у меня просто нет времени на такие вещи. — Вздохнув, она продолжила: — Я ушла из дома без вашего разрешения, потому что у меня было буквально несколько секунд на то, чтобы собраться. Приди я пятью минутами позже, и женщина, и ее ребенок умерли бы. Так неужели вам ваши правила дороже их жизни?

В ее голосе не осталось ни вызова, ни злобы — одно лишь любопытство. Фоскари был готов признаться себе, что слегка перегнул палку, обвинив ее в том, что она соблазнила его — ведь именно он всего за несколько часов до этого намеревался уложить ее в свою постель. То, что всего несколько минут назад можно было назвать гневом, теперь превратилось в смесь разнообразных эмоций: угрызения совести, отчаяния, неуверенности, смущения и боли. Чувство, наполнившее его грудь, можно было назвать облегчением — облегчением по поводу того, что она в безопасности, что она не оставила его, точнее, не сбежала от него.

— Ты больше не уйдешь таким же образом, — утвердительно произнес Йен, однако Бьянка предпочла отнестись к его словам как к вопросу.

— Я не могу пообещать вам это, милорд, — отозвалась она.

Фоскари продолжил, словно не слыша ее возражения:

— Каждый раз, собираясь выходить из дома, ты должна ставить меня в известность. И ты всегда будешь выходить только в сопровождении одного из слуг, который будет выполнять роль твоего телохранителя. Причем я имею в виду взрослого слугу, а не того мальчишку.

— Будьте же благоразумны, милорд. Я провожу расследование убийства, которое требует осторожности и хитрости. Поэтому я не могу ходить по городу в сопровождении целой армии слуг. В противном случае я рискую все испортить. Будь у меня такой же ум, как у вас, я бы заподозрила, что вы нарочно пытаетесь поставить препоны у меня на пути и всеми силами хотите добиться того, чтобы я не смогла доказать собственную невиновность.

— Ты будешь вести себя так, как я сказал.

— Может быть.

В наступившем после этого обмена доводами молчании Фоскари внимательно разглядывал Бьянку.

Она была грязной и растрепанной.

И, несмотря на это, очаровательной.

Йен высунул голову из каюты, сказал что-то гондольерам, затем задернул шторки на окнах, схватил Бьянку в объятия и прижал к своей груди.

Поначалу молодая женщина из последних сил сопротивлялась, пытаясь усидеть на месте, но, почувствовав, как руки Йена прикасаются к ее телу, его тепло, исходивший от него, ставший уже знакомым ей аромат, Бьянка не могла сопротивляться дольше. Она просто полежит у него на руках, сказала она себе, и не будет даже пробовать соблазнить его. Да, это будет замечательно! Она не шевельнется, не издаст ни единого звука.

Фоскари был удивлен, хотя и несколько озадачен ее пассивностью. Прижав ее голову к своей груди, он бережно убрал спутавшиеся волосы. Затем его сильные опытные пальцы стали слегка массировать ее шею, и напряжение, сковывавшее ее, постепенно исчезло. Потом его руки скользнули ей за спину. Это было божественно.

Бьянка от наслаждения закрыла глаза. Руки Йена продолжали путешествие по ее телу и вскоре уже нежно щекотали ее затекшие ноги. Женщине раньше и в голову не приходило, что прикосновения к ногам могут вызвать столько приятных ощущений, но в тот день она поняла свою ошибку. Вот большой палец Фоскари круговыми движениями прошелся по ее ступне, а затем принялся растирать все ее пальчики. Напряжение уходило, она постепенно таяла в этом блаженстве. Когда руки Йена поднялись выше по ее ногам и, задрав ей юбку, заскользили по ее бедрам, Бьянка едва сдержала сладострастный стон. А как только его пальцы проникли в ее самое сокровенное место, Бьянке пришлось прикусить язык, чтобы не закричать. Ей казалось, что она смогла овладеть собой, как вдруг, словно откуда-то издалека, Бьянка услыхала собственный голос, который умолял Фоскари поскорее взять ее.

— Тебе нравится? — спросил Йен, ритмично массируя чувствительный уголок ее лона.

— Да, да! — задыхаясь, ответила Бьянка. — Только не останавливайся. Делай что угодно, только не останавливайся.

Йен улыбнулся, зарывшись лицом в ее волосы. Он выжидал подходящего мгновения. Как только ее дыхание участилось, он отнял руку.

— Нет, прошу тебя, не останавливайся! — Она подняла на него полные желания и мольбы глаза.

Усмехнувшись, Йен слегка погладил ее, а затем стал нашептывать ей на ухо всякие соблазнительные вещи. Он говорил, что хочет взять ее до того, как она испытает оргазм, что хочет, чтобы она села на него верхом и обхватила его талию ногами, а он бы тогда смог держать ее груди в своих ладонях и катать ее соски между пальцами, доводя ее этими ласками до исступления.