— А что твои родители?

— Почти не вижу их. Я, понимаешь ли, дома теперь не живу. От матери ничего, кроме брани, не услышишь. А отец, отец… он очень сдал.

— Они ведь думали, что ты погиб. Верно, очень обрадовались, когда ты появился?

— Сперва обрадовались, конечно, а потом, когда поняли, что в Советском Союзе я стал коммунистом, пришли в ужас, в особенности мать. Она вышла из себя, метала громы и молнии. Когда я заявил, что не желаю больше слушать оскорблений, она крикнула — я рассказывал тете Фриде: «Лучше бы ты на веки вечные остался в России!» После этого, конечно, я ушел из дому и поселился отдельно.

— Ты не раскаиваешься, что стал коммунистом, Герберт?

— Раскаиваюсь? Да что ты?! Только теперь жизнь моя получила смысл. Я счастлив и горд… — Он помолчал. — Расскажи, как Виктор?

— Виктор в Москве, учится.

— Это я знаю. Мы переписываемся. На прошлой неделе я получил от него письмо. Но он очень скуп на подробности. А о себе вообще никогда не пишет.

Фрида Брентен вошла в комнату.

— Вечером придешь, сынок? Вкусные вещи будут.

— К сожалению, не смогу, тетя Фрида. Наша группа организует коллективную встречу Нового года, и мне хочется быть там.

Когда Герберт Хардекопф ушел, Фрида сказала:

— Славный мальчик! Просто непостижимо, как такие родители произвели на свет это хорошее существо.

V

Вальтер приготовил пунш, Фрида Брентен в последнюю минуту еще испекла «берлинские пончики», и маленькая семья впервые за много лет снова собралась за одним столом. Не хватало только Пауля. Эли сказала в своей обычной небрежной манере:

— Этот урок он вполне заслужил. Но теперь уж, пожалуй, хватит с него. Думаю, что он навсегда излечился от страсти играть в солдатики и в войну.

— Меня не удивит, — сказала Фрида Брентен, — если и он вернется коммунистом и начнет каждый вечер бегать по заседаниям и собраниям. Тебе это, моя милая, тоже не понравится.

— Пауль никогда не станет коммунистом, мама, — заметил Вальтер. — Ведь, помимо всего прочего, это еще вопрос характера.

— Не говори о Пауле плохо, сынок. Есть люди похуже.

Сестра улыбнулась брату.

— Ни слова против Пауля; мама взяла его под свое крылышко, а свой выводок она защищает.

У окна сидел сын Эльфриды Петер. Да, Петер звали его, как Петера Кагельмана. По возрасту он чуть-чуть не попал в последние наборы. Родись он на год раньше, лежал бы теперь где-нибудь на поле под могильным холмиком, как Петер Кагельман.

Какой спокойный мальчик! Шестнадцать лет, а смирен, как первоклассник. Вальтер заговорил с ним:

— Ну, Петер, как нравится тебе учение? Ты, кажется, на корабельного мастера учишься, правда?

Мальчик оторвался от книги, которую читал:

— Очень нравится, дядя Вальтер!

— Умеешь уже построить корабль? Игрушечный, конечно.

— Нет, дядя Вальтер, этого я еще не умею.

— Очень он похож на Пауля? — спросила брата Эльфрида.

— По-моему, похож. От тебя, во всяком случае, он мало что унаследовал.

— А ты в самом деле ничего не можешь сделать, чтобы Пауля скорее отпустили? — спросила Вальтера мать. — В Берлине у тебя, наверное, есть влиятельные знакомства среди русских?

— Нет, мама, таким способом сделать ничего нельзя. Отдельные люди тут ничем помочь не могут. У нас ведь все еще нет мирного договора, который обыкновенно регулирует вопрос и о военнопленных.

— Но все-таки из плена каждый день кто-нибудь да возвращается.

— Правильно. Это добрая воля Советского Союза. Русские вовсе не обязаны отпускать военнопленных.

— А зачем же им столько пленных?

— Числа нет, мама, разрушениям, которые фашистские армии произвели в России. Города и села, заводы и фабрики они обращали в пепелища. Военнопленные обязаны помочь восстановить все то, что они или их соотечественники уничтожили.

— Паулю это будет очень полезно, — коротко сказала Эльфрида. — Он любил повторять поговорку: «Как ты мне, так я тебе». Теперь он получает свое.

— Кончим этот разговор, — сказала мамаша Брентен. — Не станем же мы в последние часы старого года заниматься политикой.

Они чокнулись, выпили, отведали пончиков, которые были даже с начинкой из джема. Эли включила радиоприемник. К ее огорчению, новогодняя передача уже началась. Транслировалась «Летучая мышь», и барон фон Айзенштайн пел с чувством:

Что нельзя изменить,

Лучше то позабыть.

— Да, счастлив тот, кто может забыть.

Фрида Брентен, сложив руки на коленях, слушала передачу.

— Как хорошо, что я опять сижу среди вас, дети мои. Не хватает только Пауля и Виктора. Оба в России и друг о друге, верно, ничего не знают.